Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи

Альберта проходила с таким бесстрашием. Я совсем не знал этой комнаты, я никогда не входил туда. Притом в ней чутко спали старики, родители покойницы!.. Но я был так взволнован, я так боялся наступления завтрашнего дня, трупа, лежавшего в моей комнате, что эта мысль – дерзкая до безумия! – мысль отнести Альберту на ее постель, все неотвязней овладевала мной. Это казалось мне единственным средством спасти честь бедной девушки и избавить себя от стыда выслушивать упреки ее родителей. Это казалось мне единственным средством выпутаться из позорной истории. Вы мне, может быть, не поверите? Вспоминая об этом, я не верю самому себе. У меня хватило силы воли поднять с дивана труп Альберты и, поддерживая его за руки, взвалить себе на плечи. Мучительная ноша, еще более тяжелая, чем ноша осужденных в аду Данте! Чтоб понять ужас этой сцены, нужно, подобно мне, почувствовать прикосновение тела, еще час тому назад возбуждавшего во мне безумную страсть и теперь леденившего кровь в моих жилах… Чтоб понять этот ужас, нужно самому пережить его. Я отворил дверь и босыми ногами – чтоб, по примеру Альберты, идти бесшумно – пошел по коридору, ведущему в спальню ее родителей, дверь которой находилась в самом конце его. Я шел, пошатываясь, поминутно останавливаясь, вслушиваясь в молчание спящего дома и ничего не слыша, потому что сердце мое билось слишком громко. Путь показался мне очень длинным. Кругом все было спокойно. Шаг за шагом… Но когда я дошел до ужасной двери, ведущей в спальню, – ее нужно было растворить и оставить полуоткрытой для того, чтоб, пройдя вторично через спальню, найти ее, – когда я услышал безмятежное дыхание доверчиво заснувших стариков, я не осмелился!.. Я не осмелился войти в черную бездну, зиявшую во мраке. Я отступил. Я почти побежал, придерживая на плечах свою ношу, и вернулся к себе, еще более потрясенный. Положив труп Альберты на диван, я опустился возле него на колени и, совершенно растерявшись, снова стал размышлять: «Что делать? Что делать?» И вдруг в моем сознании промелькнула мысль – безумная, страшная мысль! – выбросить в окно тело этой прекрасной девушки, бывшей моей любовницей в течение шести месяцев. Презирайте меня, если хотите! Я растворил окно, раздвинул занавесь – вы видите ее! – и заглянул в мрачную бездну… Ночь была безлунная. Мостовой не было видно. «Подумают, что это – самоубийство», – сказал я себе. Подойдя к дивану, я опять поднял тело Альберты, поднес его к окну и хотел бросить. Остаток здравого смысла образумил меня. «Но если ее завтра найдут на мостовой, что подумают? Из какого окна она могла выброситься?» Я поразился нелепости своего плана, который чуть было не привел в исполнение. Я затворил окно. Оно захлопнулось с визгом. Задернул занавесь. Каждый стук, производимый мной, повергал меня в ужас. Кроме того, куда бы я ни бросил труп – в окно, на лестницу, на плиты коридора, – это кощунство не могло меня спасти. Осмотр трупа все выдаст, беспощадно зоркий глаз матери не будет обманут даже в том случае, если судья и доктор захотят скрыть от нее правду… То, что я переживал, было нестерпимо. Мне пришла в голову мысль прекратить эти мучения выстрелом из пистолета. Моя униженная душа (после я понял эти слова, произнесенные императором!) в эти минуты была слишком подчинена низкому чувству страха. Я поглядел на оружие, блестевшее на стене. Но как вам будет угодно!.. Я буду искренним: мне было семнадцать лет… я гордился своим офицерским званием… Я стал солдатом по призванию и по традиции: все мои предки были военными… Я еще не был на войне и жаждал принять участие в сражении. Я преклонялся перед честью офицера. В нашем полку издевались над Вертером, героем того времени, внушавшим офицерам презрительную жалость. Эта мысль, помешавшая мне подчиниться омерзительной власти страха и покончить с собой, натолкнула меня на другую мысль, показавшуюся мне спасительной и способной вывести из лабиринта, в котором я терзался. «Не пойти ли мне к полковнику?» – подумал я. Полковник заменяет отца! Я оделся с такой поспешностью, с какой одеваются, когда бьют сбор во время неожиданного нападения. Я взял с собой пистолеты, так как солдат всегда должен быть наготове. Я ведь не знал, что меня ждет! Поцеловав в последний раз, с нежностью семнадцатилетнего юноши – в семнадцать лет очень чувствительны! – немые губы прекрасной Альберты, бывшие всегда немыми в течение шести месяцев, опьянявшие меня ласками, я осторожно спустился по лестнице, оставляя за собой смерть. Тяжело дыша, как преследуемый человек, я целый час отпирал дверь подъезда, ворочая тяжелый ключ в огромной замочной скважине (мне показалось, что я употребил на это целый час!). Закрыв ее бесшумно, подобно вору, я, как беглец, помчался к полковнику.

Я позвонил с таким бешенством, как если б дом был в огне. Мой звонок раздавался, подобно звукам рожка в те минуты, когда неприятель готовится овладеть знаменем. Я опрокидывал все на своем пути, даже денщика, не хотевшего допустить меня к полковнику ввиду позднего часа. Когда полковник пробудился от шума взрывов произведенной мною бури, я сказал ему все. Я исповедался ему во всем, торопливо, с решимостью отчаяния, потому что медлить было невозможно, умоляя его спасти меня…

Наш полковник был редкий человек. Он сразу понял ужас моего положения и сжалился над самым младшим из своих детей, как он называл меня. Мне кажется, что в ту минуту я был достоин жалости! Он сказал, прогремев наиболее звучным из французских ругательств, что я немедленно должен покинуть город, а остальное он возьмет на себя… Когда я уеду, он поговорит с родителями девушки, но теперь мне нужно ехать, сесть в дилижанс, который через десять минут остановится возле гостиницы. Он сказал мне, в каком городе остановиться, и обещал написать. Снабдив меня деньгами – я забыл свой кошелек, – он с теплым чувством приложил к моим щекам свои седые усы. Через десять минут я вскарабкался (внизу не было мест) на империал дилижанса и галопом промчался мимо своего окна (можете себе представить, какой взгляд я бросил на него!), мимо комнаты, где лежал труп Альберты. Окно было освещено точно так же, как сегодня…

Виконт де Брассар остановился. Его могучий голос казался несколько утомленным. Мне больше не хотелось шутить. Мы немного помолчали.

– Чем же это кончилось? – спросил я.

– Это ничем не кончилось, – ответил он. – Это долго мучило мое любопытство. Я слепо выполнил приказание полковника и с нетерпением ждал от него письма, страстно желая узнать обо всем, что случилось после моего отъезда. Я прождал