Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи

Я не был ее первым возлюбленным… Она уже любила один раз, и притом не своего мужа. Но это была добродетельная, платоническая любовь, которая больше возбуждает сердце, чем овладевает им. Такая любовь служит подготовкой для другой любви, которая всегда скоро является ей на смену. Это была пробная любовь; и только я научил ее настоящей любви…

При этих словах прекрасное кольцо улыбок сверкнуло на дивных устах, подобно кругообразному волнению на прозрачной поверхности озера… Это длилось мгновение и было очаровательно!

– Она была исключительным существом, – продолжал граф, – мне редко приходилось видеть столько доброты, сострадания, великодушия и страсти, которая, как вам известно, хищное чувство… В ней не было ничего показного, не было ложного целомудрия и кокетства, всегда перепутывающихся в женщинах, подобно мотку ниток, с которым играла лапка кошки… В ней не было ничего кошачьего… Она была, как выразились бы разные сочинители, отравляющие нас своими вычурными оборотами, «стихийной» натурой, утонченной благодаря цивилизации. От цивилизации она взяла только великолепие и пренебрегла всеми маленькими извращенностями, которые кажутся нам соблазнительней великолепия…

– Она была брюнетка? – внезапно спросила герцогиня, которой надоело слушать всю эту метафизику.

– Вы до сих пор не догадались? – сказал дипломатично Равила. – Она была брюнетка, с волосами черными как смоль, как зеркальное черное дерево. Я никогда не видал такой блистающей, причудливой массы женских волос, но лицо ее было белое. А так как нужно называть женщин брюнетками или блондинками в зависимости от цвета их кожи, а не волос, – прибавил великий знаток, изучавший женщин не только для того, чтоб писать с них портреты, – то она была блондинкой с черными волосами.

Все белокурые головы почти неуловимо содрогнулись. Было очевидно, что для них интерес к этой истории уменьшился.

– У нее были волосы Ночи, – продолжал Равила, – и лицо Зари. Ее лицо поражало своей яркой, ослепительной свежестью, не поддававшейся влиянию бессонных ночей, которые ей приходилось проводить, вращаясь в парижском свете. Эти бессонные ночи сжигают столько роз на огне канделябров. Казалось, что лицо ее еще больше разгоралось от огня свечей, до того ее щеки и губы были ярко окрашены. Их свежий пурпур гармонировал с цветом рубина, украшавшего ее лоб: тогда носили на лбу фероньеры. Это образовывало на ее лице треугольник из рубинов. Цвет ее глаз нельзя было определить из-за их нестерпимо жгучего блеска. Высокая, жгучая и величественная, она была сложена так, словно ей было предназначено стать женой кирасирского полковника; ее муж был эскадронным командиром легкой кавалерии. Несмотря на свою знатность, она обладала здоровьем крестьянки, пьющей всеми порами своей кожи солнечные лучи. Она пылала, подобно выпитому ею жару солнца, сохраняя его как в душе, так и в теле. Но тут эта история принимает странный оборот. Эта сильная, простодушная женщина, пылкая и чистая, как кровь в ее жилах, она… поверите ли вы? – не умела любить…

Некоторые из женщин опустили глаза и сейчас же подняли их с лукавым вызовом…

– Она не умела любить и была неосторожна в житейских отношениях, – продолжал Равила. – Ее возлюбленному нужно было непрестанно обучать ее двум вещам: нельзя выдавать свою любовь в обществе, всегда вооруженном и беспощадном, наедине же нужно проявлять искусство любить, чтобы помешать смерти любви. Она сильно любила. Но все же она не умела… Она была противоположностью многих женщин, ничем не обладающих, кроме искусства любить. Только Борджиа может понять и привести в исполнение политику «Государя». Борджиа превосходит Макиавелли. Первый был творцом, а второй – критиком. Она совсем не походила на Борджиа. Она была честной женщиной, влюбленной, наивной, несмотря на свою величавую красоту, похожей на девочку, которая, мучась жаждой, опускает руку в воду источника: трепеща, она проливает воду и стоит смущенная…

Впрочем, контраст между ее неумелостью и величавой внешностью страстной женщины, которая могла бы обмануть многих проницательных людей, был прелестен. В ней все дышало любовью, но она не могла за полученные ею ценности выплачивать равнозначно. В то время ее любовь не могла удовлетворять меня, и потому бывали дни, когда она становилась тревожной, ревнивой, жестокой, как все любящие женщины. Но и ревность, и тревога, и жестокость подавлялись неисчерпаемой добротой ее сердца в ту же минуту, когда она причиняла страдание или ей казалось, что она его причинит. Она не умела любить и не умела ранить. Она была львицей неизвестной породы, уверенной, что обладает когтями. Но когда ей хотелось их выпустить, оказывалось, что их нет в бархате ее лап: ей приходилось наносить раны бархатом!

– Чем это все кончится? – сказала графиня де Шифрева своей соседке. – Ведь это ни в каком случае не может быть самой прекрасной любовью Дон Жуана!

Эти сложные души не могли понять подобную наивность.

– В наших отношениях бывали иногда грозы, – продолжал Равила, – но в них не было ничего терзающего. Эти отношения не оставались тайной ни для кого из обитателей провинциального города, называемого Парижем… Маркиза… Она была маркизой…

За столом были три маркизы, и притом с черными волосами. Они даже не моргнули. Они слишком хорошо знали, что речь шла не о них. У них не было бархата. Только у одной из них верхняя губа украшалась сладострастно очерчивающим ее бархатистым пушком; эта губа, клянусь вам, по временам выражала бездну презрения…

– …Она была трижды маркизой, как и наши могут быть трехбунчужными! – продолжал Равила, начинавший увлекаться своей темой. – Маркиза была одной из тех женщин, которые ничего не могут скрыть – не могут, как бы они ни хотели! Даже ее дочь, тринадцатилетняя девочка, несмотря на свою невинность, знала о чувстве, которое ее мать питала ко мне. Не помню, какой поэт интересовался тем, что думают о нас дочери наших возлюбленных. Это важный вопрос. Я часто задавал его себе, когда замечал, что на меня устремлен подстерегающий, грозный взгляд мрачных глаз девочки. Когда я входил в гостиную, этот ребенок, отличавшийся суровой сдержанностью, сейчас же убегал из нее. Если ей приходилось оставаться, она садилась как можно дальше от меня. Я внушал ей ужас; она старалась это скрыть, но ужас был сильней ее, и она поминутно выдавала себя. Он проявлялся в еле уловимых мелочах, но ни одна из них не ускользнула от меня. Даже маркиза, не отличавшаяся проницательностью, постоянно твердила: «Нужно быть осторожней, мой друг. Мне кажется, что моя дочь ревнует меня к вам».

Я и без того был осторожней ее.

Эта девочка казалась мне