Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи

целый месяц. Я не получил от него письма: полковник писал только саблей на лице врага. Я получил приказ о переводе в другой полк. Мне было приказано присоединиться к отправляющемуся на войну 35-му полку, и я через двадцать четыре часа должен был прибыть к месту его стоянки. Необъятное счастье первой войны! Сражения, тягости похода и любовные приключения помешали мне написать письмо полковнику и затемнили в моей памяти жестокие воспоминания об Альберте, не уничтожив их совершенно. Они впились в меня, как пуля, которую невозможно извлечь… Я думал, что когда-нибудь встречусь с полковником и он расскажет мне о том, что меня интересовало: полковник был убит в битве при Лейпциге. Луи де Нёнг был убит на месяц раньше, чем он. Это достойно презрения, – прибавил виконт, – даже в самой сильной душе все притупляется… Пожиравшее меня любопытство узнать о том, что произошло после моего отъезда, в конце концов утихло. Я давно бы уж мог вернуться сюда, в этот маленький городок, и, не боясь быть узнанным, расспросить о финале моего трагического приключения. От этого меня удерживала не боязнь общественного мнения: я всю жизнь презирал его. Меня удерживало нечто подобное испытанному мной страху: я не хотел пережить его еще раз.

Он опять замолчал. Этот денди рассказал мне так просто печальную правду действительности. Я задумался под впечатлением его истории и почувствовал, что блестящий виконт де Брассар, представитель не жалких заморышей, но прекрасных гигантов дендизма, великолепный кутила на английский манер, в действительности был совсем иным существом, более загадочным, чем он казался. Я припомнил слова, сказанные им в начале нашего разговора, о черной печати, которая отметила распутства его жизни… В эту минуту, словно желая еще больше поразить меня, он быстро протянул руку:

– Взгляните скорей на окно! – вскрикнул он. На красном фоне занавеси появилась стройная тень женщины.

– Тень Альберты! – промолвил капитан. – Сегодня вечером совпадения слишком уж бесцеремонны, – прибавил он с горечью.

Тень исчезла. Красная занавесь была освещена по-прежнему. Пока виконт говорил, каретный мастер кончил свою работу. Впрягли свежих лошадей; они ржали, выбивая искры копытами. Кондуктор, в нахлобученной на уши барашковой шапке, держа список в зубах, уселся на империале и громко крикнул, резко нарушая молчание ночи: «Трогай!»

Лошади помчались. Таинственное окно исчезло вдали. Но я всегда храню в своей памяти это освещенное окно.

Самая прекрасная любовь Дон Жуана

Перевод А. Мирэ

Высшее наслаждение дьявола – власть над невинным существом.

I

Он, значит, еще жив – старый развратник? – Гром и молния! Жив ли он! Божья воля, сударыня, – прибавил я, спохватившись, так как вспомнил, что она была набожной прихожанкой аристократической церкви Святой Клотильды. – «Король умер! Да здравствует король!» – говорили при монархическом режиме, когда он еще не разбился – старинный севрский фарфор… Что касается Дон Жуана, этого повелителя не разобьет никакая демократия.

– Совершенно верно, дьявол бессмертен, – сказала она, словно это ее убеждало.

– Он даже…

– Кто?.. Дьявол?..

– Нет, Дон Жуан… Он даже присутствовал на очень пикантном ужине три дня тому назад… Угадайте где?..

– Понятно, в вашем ужасном «Maison d’Or»[19]…

– Фи, сударыня! Дон Жуан туда больше не ходит… Для его величия это слишком мелко. Господин Дон Жуан всегда был немножко похож на знаменитого монаха Арнольда из Брешии, питавшегося только кровью душ. Он тоже любит подкрашивать шампанское кровью душ, а ведь она уже давным-давно иссякла в кабачках кокоток!

– В таком случае, – продолжала она иронически, – он, вероятно, вместе с «этими дамами» ужинал в бенедиктинском монастыре.

– Вечного поклонения, вы правы, сударыня. Поклонение особе Дон Жуана, раз и навсегда внушенное им, как мне кажется, не исчезло.

– Я нахожу вас слишком легкомысленным католиком, – сказала она протяжно, немного уязвленная. – Я прошу вас избавить меня от подробностей ужина ваших распутниц, если вы намерены говорить со мной только о Дон Жуане, и притом в таком духе…

– Я ничего не выдумываю, сударыня. Распутниц, о которых идет речь – если только они распутницы! – я, к несчастью, не могу назвать своими…

– Перестаньте, милостивый государь!

– Позвольте мне быть скромным. Это были…

– Mille è tre[20]?.. – спросила она с любопытством и на этот раз почти благосклонно.

– Не все, сударыня… Их было только двенадцать. Это вполне благопристойно…

– И в то же время неблагопристойно, – прибавила она.

– Как вам известно, будуар графини де Шифрева не может вместить слишком много людей. Там могут совершаться великие события, но будуар все же маленький…

– Как?! – воскликнула она с удивлением. – Значит, ужинали в будуаре?..

– Да, сударыня, в будуаре. Но почему это вас удивляет? Ужинают даже на поле битвы. Господину Дон Жуану хотели предложить необычайный ужин. А в таком случае самым подобающим местом мог служить только будуар, арена его блистательных подвигов, на которой вместо апельсинных деревьев цветут воспоминания. Эта затея таит в себе очарование, нежность и печаль. Это не был бал жертв, это был ужин жертв.

– А Дон Жуан? – спросила она таким тоном, каким Оргон говорит: «А Тартюф?»

– Дон Жуан был очень польщен и ужинал с удовольствием. Он был один перед лицом их! Он воплотился в одном из ваших знакомых: в графе Жюле-Амедее-Гекторе де Равила де Равилес.

– Он действительно Дон Жуан! – сказала она. И хотя она была далеко не в том возрасте, когда женщины поддаются грезам, эта ханжа от клюва до когтей, она мечтательно задумалась о графе Жюле-Амедее-Гекторе, принадлежавшем к расе донжуанов, известной расе донжуанов: Бог не отдал в их распоряжение вселенную, но зато позволил дьяволу предложить им ее.

II

Все, о чем я рассказал старой маркизе Пой де Рюй, было действительным фактом. Три дня тому назад двенадцать женщин, обитающих в добродетельном Сен-Жерменском предместье (пусть они будут спокойны, я не назову их фамилий!), бывшие все двенадцать, по словам почетных старых вдов, любящих сплетничать, в самых лучших отношениях (прелестное старинное выражение!) с графом Равила де Равилесом, решили привести в исполнение странную затею: пригласить его на ужин, только его из всех