Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи

чертенком, и мне совсем не хотелось раскрывать ей свои карты… Но ее мать слишком неосторожно играла. Можно было прочесть все, что угодно, на ее румяном лице, так часто выражавшем смущение. Замечая ненависть девочки, я не мог сомневаться в том, что она узнала тайну своей матери благодаря слишком явно обнаруженному ею волнению или взгляду, устремленному на меня в порыве нежности. Это была худенькая девочка, совершенно недостойная великолепной формы, из которой она вышла на свет, некрасивая – даже ее мать признавалась в этом, хотя безгранично любила ее, – похожая на маленький желтый топаз или на бронзовый набросок статуэтки. Но глаза… черные глаза, были волшебными. И с тех пор они….

Он замолчал, словно желая уничтожить впечатление, произведенное его последними словами… Интерес был снова возбужден. Лица застыли в напряженном внимании. Графиня прошептала, успокоенная: «Наконец-то!»

V

– В начале моей связи с ее матерью, – снова начал граф де Равила, – я относился к этой девочке с той ласковой фамильярностью, с какой обыкновенно относятся к детям. Я приносил ей коробки с драже, звал ее «маленькой маской» и часто, разговаривая с ее матерью, приглаживал ей на висках волосы, бедные черные блестящие волосы. Несмотря на это, большой рот «маленькой маски», улыбавшийся всем, принимал суровое выражение, когда я приближался к ней. Она упрямо нахмуривала брови, и ее лицо «маленькой маски» становилось настоящей морщинистой маской жалкой кариатиды, страдавшей, словно под тяжестью каприза, от прикосновения моей руки к ее лбу.

Видя это вечное нерасположение, граничившее с враждебностью, я перестал обращать внимание на эту мимозу с лицом цвета ноготков, судорожно содрогавшуюся при малейшей моей ласке… Я даже перестал разговаривать с ней! «Она чувствует, что вы ее обкрадываете, – говорила маркиза. – Ее инстинкт подсказывает ей, что вы отнимаете у нее часть моей любви». Иногда она прибавляла, побуждаемая своей искренностью: «Эта девочка – моя совесть, ее ревность – мое раскаяние».

Однажды маркиза стала расспрашивать ее о причинах ее резкой отчужденности по отношению ко мне. Она ничего не добилась, кроме отрывочных, упрямых, нелепых слов, вытянутых из нее бесчисленными вопросами: «Со мной ничего… Я не знаю…» Дети обыкновенно отделываются такими ответами, когда не хотят говорить. Жестокое выражение бронзовой маски расстроило маркизу, и она оставила дочь в покое.

Я забыл прибавить, что эта странная девочка была очень набожна. Ее набожность носила мрачный, испанский, средневековый характер, переходя в суеверие. Она обкручивала свое худое тело всевозможными амулетами и навешивала на темно-бурую шею бесчисленные крестики и образки, спадавшие на ее грудь, плоскую, как ладонь.

– Вы, к несчастью, неверующий, – говорила маркиза. – Разговаривая, вы, сами того не замечая, можете оскорбить ее. Умоляю вас, внимательней относитесь к тому, что вы говорите в ее присутствии. Не увеличивайте мою преступность в глазах ребенка, перед которым я так виновна!

Видя, что поведение девочки не изменялось, маркиза прибавила:

– Вы скоро станете ненавидеть ее, а я не в силах буду сердиться на вас за это.

Она ошиблась: я был совершенно равнодушен к этой угрюмой девочке в те минуты, когда она не раздражала меня.

Мы относились друг к другу с холодной вежливостью, характеризующей отношения взрослых людей, недолюбливающих друг друга. Я церемонно величал ее «барышней», она ледяным тоном называла меня «сударем». Она не хотела делать ради меня ничего такого, что могло бы, я не говорю, сблизить нас, но хоть немного смягчить ее отчужденность. Ее мать никак не могла заставить ее показать мне свои рисунки или сыграть что-нибудь на пианино. Когда я заставал ее врасплох возле пианино, она обрывала аккорды, вскакивала с табурета и больше не играла.

Однажды мать уговорила ее играть (в то время были гости). Она уселась с видом жертвы, не обнаруживая – уверяю вас – ни малейшего проблеска кротости, и что-то заиграла еле двигавшимися пальцами. Я стоял у камина и искоса смотрел на нее. Она сидела ко мне спиной, и против нее не было зеркала, в котором она могла бы перехватить мой взгляд. Вдруг она выпрямилась (она обыкновенно горбилась, и ее мать часто говорила: «Если ты будешь так горбиться, ты заболеешь чахоткой»), словно мой взгляд был пулей, пронзившей ее позвоночник. Она с бешенством хлопнула крышкой пианино, упавшей с ужасным стуком, и убежала из гостиной. Ее стали искать; но в этот вечер не могли заставить ее снова появиться.

По всей вероятности, самые тщеславные из мужчин все же недостаточно тщеславны. Поведение этой загадочной девочки, совсем меня не интересовавшей, не заставило меня задуматься о характере того чувства, которое она питала ко мне. Ее мать тоже не думала об этом серьезно. Ревнуя меня ко всем женщинам, посещавшим ее гостиную, она совершенно не ревновала меня к этой девочке, по отношению к которой я обнаруживал такое равнодушие. Кончилось тем, что она сама выдала свою тайну. Маркиза – со свойственной ей экспансивностью – имела неосторожность рассказать мне об этом. Она громко смеялась, вспоминая о пережитом ею ужасе.

Он подчеркнул слово «неосторожность» – как это сделал бы каждый опытный актер, – зная, что от этого слова зависел интерес его рассказа. Он, по-видимому, достиг своей цели: двенадцать прекрасных женских лиц засветились напряженным вниманием. Поглядев на них и найдя своих слушательниц достаточно подготовленными, он быстро заговорил, больше не останавливаясь:

– Маркиза громко смеялась, вспоминая о пережитых ею мучительных минутах. Рассказав мне о тайне дочери, она этим самым объяснила причину своей веселости.

«Представьте себе (я постараюсь передать сказанное ею ее собственными словами), я сидела на этом самом месте, где мы сидим в эту минуту. Это была козетка, называемая dos-á-dos[21], очень удобная, на которой можно принимать какие угодно позы и в то же время не двигаться. По счастью, вас тогда не было… Вдруг мне докладывают о приходе… угадайте кого?.. вы никогда не угадаете… о приходе кюре церкви Сен-Жермен-де-Прэ. Вы его не знаете?.. Нет! Нет! Вы никогда не ходите в церковь, что очень нехорошо… Каким образом могли бы вы знать этого бледного, старого кюре, этого святого, переступающего порог своих прихожанок только тогда, когда дело идет о сборе пожертвований в пользу его бедных или церкви… Я сначала подумала, что он пришел именно за этим.

Моя дочь причащалась у него в первый раз и потом (она часто причащалась) выбрала его своим духовником. С этого времени я неоднократно приглашала его обедать, но это было тщетно. Он вошел с очень взволнованным видом, и на лице его – всегда бесстрастном – выражалось смущение. Я не могла допустить, что его волнение было вызвано только застенчивостью, и потому