Город ночных птиц - Чухе Ким

ближайших друзей. Дмитрий говорил разумные вещи – более того, он мне поведал бо́льшую часть того, что мне известно о «Лебедином озере». Между репетициями, пока мы пили воду и переводили дыхание, Дмитрий рассказывал мне о Чайковском, Петипа и Иванове, о самых известных солистах в истории постановок «Озера», о том, как Плисецкая протанцевала Одетту-Одиллию четыре десятилетия, с 1940-х по 1970-е годы.

Дмитрий также знал, что должны были передавать – эмоционально и метафорически – каждый жест, каждая поза и каждое движение. Где-то в 1990-е годы Юрий Григорович лично работал с Дмитрием над собственной версией «Лебединого озера», которую танцевала и я и которая до сих пор идет в Большом. Эта постановка имеет много преимуществ в сравнении с другими, но самое главное – замена Ротбарта на Злого гения. Во всех остальных версиях «Лебединого озера» злодей – сказочный маг в плаще до пола, который строит козни Одетте и Зигфриду, видимо ведомый исключительно врожденной склонностью ко злу. В постановке же Большого Злой гений выступает в черном верхе, в усыпанной каменьями золотой цепи, в трико цвета полуночной синевы и витиеватой короне. Он появляется в конце первой картины за спиной у принца Зигфрида и, подобно тени, подражает его движениям, но исполняет их в намеренно гротескном виде. Злой гений и гонит Зигфрида до зачарованного озера.

– В либретто сказано, что Злой гений олицетворяет Судьбу, – как-то заметил Дмитрий.

– Но разве зло не сокрыто в самом принце? – вставила я. – Корона, золотая цепь, подражание.

Дмитрий улыбнулся.

– Ты понравилась бы Юрию Николаевичу, – сказал он – первый и единственный комплимент, который он сделал мне.

Такая интерпретация мне нравилась и дарила новые силы. Это уже была не сказка, где подчеркивается, что добро и зло – неизменные абсолюты, это была аллегория на тему неоднозначности человеческой натуры – нашей способности, даже желания уничтожать то, что мы любим. Я это понимала на чувственном уровне. Эти откровения привнесли глубину в танец, пока я отрабатывала партии Одетты, безвинно проклятой королевы лебедей, и Одиллии, очаровательной самозванки. Мне уже не хватало совершенства каждого жеста, движения и линии или даже полного слияния с моими ролями. Я хотела показать через танец то, что, по моему мнению, Юрий Григорович стремился рассказать хореографией о человеческом бытии.

В день выступления я отдала все, что у меня было, танцу. В жизни каждого артиста наступает момент, когда приходится делать выбор: сохранить частичку себя или посвятить себя целиком искусству. Для меня этот момент наступил, и я заявила: «Возьмите меня всю без остатка». Это было чудесно, сокрушительно, мрачно и блестяще, подобно пропадающей во вселенской бездне звезде. В конце спектакля я плакала на сцене. Под нескончаемые «браво!» бельэтаж забрасывал меня цветами.

И потому ничто не предвещало беды, когда Саша поприветствовал меня на следующий день.

– Прости, Наташа, – сказал он, сжимая в руке газету. – Рано или поздно ты это увидишь, так что лучше, чтобы ты все узнала от меня.

Выхватив газету, я с колотившимся сердцем строку за строкой прочитала рецензию. Сразу стало очевидно, что ничего достойного похвалы в моем танце критикесса не нашла: все во мне было отвратительным, вульгарным оскорблением русского балета. Да еще и пропорциями я не вышла – мои стопы она нашла чудовищными. Закончила дама так:

«Из достоверных источников нам известно, что партию Леонова совершенно незаслуженно получила благодаря роману с Александром Никулиным. Это единственная причина, объясняющая стремительный взлет молодой прима-балерины, у которой нет таланта, одни амбиции».

Мои колени подкосились, и я осела на пол. Саша присел рядом со мной и сказал:

– Нельзя давать таким пустякам сломать тебя. Мерзяева – пустышка, старая карга, которую никогда не выпускали на сцену. Это удел большинства критиков. – Он указал на маленькую фотовставку. На ней была запечатлена пожилая женщина с носом картошкой, злой ухмылкой и топорщащимися во все стороны щупальцами осьминога волосами. – Честно? Судя по тому, как чудовищно несправедливо она с тобой обошлась, мне кажется, ей просто заплатили за разгромную статью. Обычная практика, – добавил Саша.

– Как думаешь, кто ей заплатил? И кто эти проверенные «источники»? – спросила я. – Про то, что мы вместе, знают только два человека.

Саша притих. Мы хранили наши отношения в тайне по возвращении в Москву. Так и должно было быть, ведь у нас все было серьезно. Мы действительно хотели защититься от слухов, ревности и зависти, хотели, чтобы у нас все получилось. Единственные, кого мы могли подозревать, были Дмитрий и Ольга – они видели, как мы держались за руки по дороге в город.

Долго гадать не пришлось. Уже в следующем интервью вездесущей Мерзяевой для «Правды» Дмитрий четко высказался на мой счет.

«Наталья Леонова способна к танцу, как свинья способна к охоте за трюфелями. Поразительное зрелище. Чувствуется дрессура, но в основном это природа. Но можно ли назвать это искусством?»

После этого я впала в тяжелую депрессию. У меня начались проблемы с едой и сном, а я и так пренебрегала и тем и другим многие годы. На занятиях и репетициях я не отводила взгляда от собственного отражения и не открывала рта. И – прежде всего – я игнорировала Дмитрия с когортой. Он выставил меня посмешищем перед всей труппой: притом что я формально числилась прима-балериной, я дала ему возможность попользоваться и осрамить себя, так что все глумились надо мной исподтишка. Я даже начала сомневаться в балете, лишившись фанатичной веры и желания ему преклоняться.

В следующие несколько сезонов моим единственным утешением был Саша, который поддерживал меня во всем. После интервью Дмитрия Саша держал меня за руку, когда мы заходили в класс, чтобы все видели, что мы вместе и что нападки на меня будут расцениваться как нападки на него. Саша настолько пользовался всеобщей любовью, что презрения в мой адрес сильно поубавилось, пусть даже из-за заботы о его чувствах, а не о моих. И еще Саша сделал то, что – я это хорошо понимала – стоило ему многого не только в творческом плане, но также в социальном и профессиональном: разорвал все связи с Дмитрием. Для Саши будто не составило труда сузить свой круг общения ради меня. В том, как я танцую, уверял он, есть что-то божественное, нечто, чего он ни в ком другом не видел. И он намеревался протанцевать со мной единственной до конца дней.

Вне репетиций и выступлений мы уединялись у меня на квартире, готовили друг для друга, принимали вместе ванну. Все еще ясно помню, как я лежала