Город ночных птиц - Чухе Ким

просто стоите или идете по сцене. Я рано поняла это и всю жизнь достигала равновесия с миром при помощи отчаяния. С чем я теперь могла бороться, когда не осталось никаких препон? На короткий миг мне даже показалось, что я скучаю по Дмитрию. Пришлось признать, что именно он заставил меня стать лучше, той, кем я не смогла бы стать без него. Но это ощущение, подобно назойливому кашлю, прошло само собой, когда я отказалась ему поддаться. Сводило с ума теперь только непонимание того, почему ему так хотелось меня уничтожить.

До того, как я поступила в Вагановскую академию, у нас в школе учился мальчик, про которого говорили, что его папа в тюрьме. Никому тот мальчик не нравился, никто не хотел с ним сидеть за одной партой. Он глядел на девочек, кошек и всех, кто был меньше и слабее его, точно так же, как Дмитрий смотрел на меня. Но у Дмитрия не было причин ненавидеть или завидовать кому-либо. Я с ним танцевала, я восхищалась им. Иногда я лежала в ночи, наблюдая за тем, как поднимается и опадает грудь Саши под проникающим в окна холодным светом, и думала о том, что у каждого человека таится в сердце.

«Жизель» поставили на конец нашего первого сезона в Париже. Лоран пошел на этот шаг намеренно. Саша за всю карьеру в Большом станцевал Альберта всего пару раз. Его атлетичность считалась немного грубоватой для этой партии – одной из самых утонченных мужских ролей в балете. Саша исполнял раба Али, Базиля, Солора – виртуозные роли русской балетной школы, в которых главными качествами танцора были эксцентричность и физическая привлекательность. Саша никогда не жаловался на однотипные роли – лишь с ухмылкой заглядывал в списки по пути в репетиционный зал. Душевные раны были столь же чужды его душе, сколь они были естественны для моей натуры.

В отличие от Саши, мне было физически больно из-за того, что я никогда не танцевала Жизель. Мне было уже почти двадцать восемь лет, и «Жизель» – последняя значимая партия классического репертуара, которая ускользала от меня вне зависимости от всех почестей, которых я удостаивалась. Жизель – одна из тех ролей, которые превосходят ожидания: тебя могут поставить танцевать ее восемнадцатилетней артисткой кордебалета, или ты можешь уйти на покой после двадцати лет в качестве прима-балерины, так и ни разу ее не станцевав. Катя Резникова – одна из таких прим. Будучи прославленной Одеттой-Одиллией, Катя, как и огненноволосая Майя Плисецкая, с которой ее часто сравнивали, танцевала только Мирту. И дело здесь не в технике и не в артистизме, а в амплуа – кто ты телесно и духовно.

С каждым сезоном в Большом, который проходил без моего имени напротив партии Жизели, появлялось все больше слухов, что мною вечно будут пренебрегать в этой роли. Я была слишком уравновешенной, чтобы играть девушку, умирающую от разбитого сердца. Как я ни пыталась казаться мягче и скромнее, никто в Москве не верил, что я могла бы сойти с ума из-за мужчины.

Выбор меня на эту партию стал для Лорана программным заявлением. Он также предпринял все возможные усилия, чтобы я преуспела в Париже. Меня звали на разные мероприятия: приватные ужины на двадцать персон, показы мод в Пале-Рояль или в Люксембургском саду и на кинопремьеры, за которыми следовали коктейли на крыше универмага «Прентан».

За неделю до «Жизели» нас с Сашей пригласили на открытие выставки в Фонде Луи Виттона. Днем нам на квартиру доставили наряды. Мне предназначалось длинное черно-золотое платье с парчовым лифом с глубоким вырезом и тюлевой юбкой. Примеряя его, я вспомнила о красном платье, которое я схватила в магазине между репетициями и надела на свадьбу Нины – эпизод из другой жизни. Саше одолжили черный смокинг с темным цветочным узором. Собравшись, мы бок о бок встали перед зеркалом во весь рост. Комнату заливали последние розовые лучи майского вечера, которые придавали всему – комоду, ночным столикам, постели, резной лепнине – богатые краски картины маслом.

– Как тебе? – спросил Саша, застегивая пиджак. Он немного поэкспериментировал с прической: выдавил чуточку геля на ладони и зачесал волосы назад, прочь от лица. Довольный эффектом, он поглядел на мое отражение в зеркале.

– Немного вычурно, но не переплюнет того, в чем ты каждый вечер появляешься на сцене. – Я прыснула. По правде говоря, костюм сидел на Саше как влитой. Из танцовщика – работяги – Саша вдруг превратился в светского человека. Под «светским человеком» я подразумеваю людей состоятельных, но не только. Саша теперь выглядел как тот, кого определяет не то, что он делает, а то, что он имеет. К тому времени я повидала много таких людей – они не просто гордились своим статусом, а верили, что и дальше будут иметь все больше и больше – и для этого им необязательно прикладывать громадные усилия.

– А мне нравится, – заметил Саша, вертясь перед зеркалом, чтобы посмотреть на себя со спины. – Приятно сменить лосины и бандаж! – Он засмеялся и придвинулся ко мне. – И мне нравится видеть тебя такой, Наташа. Все по-другому – по-новому, – добавил он, обхватывая меня за талию. Прежде чем его губы нашли мои, я увидела в его глазах миниатюрное отражение себя, напоминавшее чеканную византийскую монету. Образ и знакомый и чуждый. Меня накрыло волной страха. Когда-то я была для него вызовом и тайной. Хотел ли он, чтобы я была чем-то другим? Я положила подбородок ему на плечо и улыбнулась. Вслед за мной улыбнулось – будто на мгновение позже – и отражение в зеркале.

Солнце уже скрылось, но его жар держался в воздухе, пока наша машина ехала через Булонский лес. Все, от деревьев до журчания ручьев, казалось редким. Сложно было поверить, что это остатки реликтового леса, который вырубали тысячи лет, но так и не вырубили. Автомобиль преодолел крутой поворот. И на фоне фиолетового неба появилось здание фонда, напоминавшее экзоскелет огромного насекомого. Стекло и сталь казались смятыми – в противовес темнеющей траве. Когда мы подъехали ближе, я увидела зеркальный бассейн. Вода медленно стекала к входу в здание. Подъездную дорожку обрамляли, как на модном показе, сияющие белые лампочки. Гости у дверей стояли парами и по трое: они делали вид, что курят, и разглядывали вновь прибывших. Картина ужасно уродливая и в то же время, несомненно, гламурная. В том и заключался замысел.

Саша остановился в дверях, чтобы поприветствовать знакомого: кинопродюсера по имени Хишам. Под бейсболкой «Луи Виттон» виднелись глаза, которые,