Город ночных птиц - Чухе Ким

это пообещать? Вероятно, это лучшие отношения, которые мужчина может предложить женщине, non? – Балэнкур удовлетворенно выдохнул. Он будто бы откинулся на заднем сиденье. В духе того, что я со временем стала воспринимать как галльское пышнословие, он заявил: – Все думают, что любить – это позволять человеку быть таким, какой он есть. Распространенное заблуждение! Любовь никого не делает свободным. Только искусство дарует нам свободу. – Он снова прервался, словно хотел осмыслить свое последнее высказывание с должной сосредоточенностью.

– Сильви могла выбирать себе партнеров, – сказала я. – Если у меня будет та же привилегия, то я перееду в Париж.

Тишина. Затем до меня донесся резкий вдох и медленный выдох, и я представила себе перышко белого дыма, вихрящееся во тьме салона автомобиля.

– Вы – как бы правильно выразиться? – требовательны. Вы должны понимать, что Сильви была исключительной. Такие, как она, рождаются раз в столетие, – проговорил Балэнкур. – Впрочем, и вы такая же.

Через месяц я уже летела в Париж с моим избранным партнером: Сашей.

Акт третий

L'amour est un oiseau rebelle

Que nul ne peut apprivoiser

Et c'est bien en vain qu'on l'appelle

S'il lui convient de refuser…

L'amour est enfant de Bohême

Il n'a jamais jamais connu de loi

Si tu ne m'aimes pas, je t'aime

Si je t'aime, prends garde à toi!

Анри Мельяк и Людовик Галеви. Кармен

У любви нравы дикой птицы,

Она в неволе не живет.

Ни к чему нам за ней стремиться.

Она на зов ваш не придет…

Любовь – цыганское дитя.

Бессильны все законы перед ней…

Меня не любишь, но люблю я,

Так берегись любви моей.

Перевод Станислава Рожновского

Картина первая

Говорят, что в 1961 году, когда Нуреев впервые выступил в Париже, затем отказавшись вернуться в СССР, зрители закидывали сцену всевозможными подарками: от скрученных пачек тысячефранковых банкнот до нижнего белья. И, разумеется, охапками цветов, которые рабочие сцены каждую ночь складывали в благоухающий памятник.

Но когда мы с Сашей прибыли в аэропорт Шарль-де-Голль по прошествии ровно пятидесяти лет после того триумфа, я предполагала, что к нам будут относиться, как и всегда, а именно – как к обычным людям, которые известны и важны только в момент появления на сцене. Мы оба неустанно работали. А во время отдыха я зашивала пуанты, растягивалась или готовила еду. Так что, когда за стеклянными дверями, отделявшими таможню от зала прибытия, я увидела сотни напряженно выжидавших людей с охапками букетов и пуантов, а также фотографов с болтающимися вокруг шей бейджами прессы, мне показалось, что мы летели одним рейсом с какой-нибудь знаменитостью. Мы пересекли границу, и мои уши накрыл неистовый водопад криков: «Натали! Натали! Саша!» Мы переглянулись и без слов схватились за руки, охваченные необъяснимым чувством конца чего-то и начала нового.

Парижская опера обеспечила нас по контракту квартирой на втором этаже дома в районе Маре. Наше новое прибежище скрывалось за красивой голубой дверью с табличкой hôtel основательного, но будто неземного здания XIX века цвета слоновой кости, походившего на покрытое сливочным кремом пирожное. В квартире было два камина, один в спальне, другой в гостиной. Как только мы въехали, Саша расставил на каминных полках фотографии – неожиданный жест, который меня глубоко тронул. Гостиная выходила на большую террасу, которую окружали поросшие плющом стены. Выглядело это место настолько волшебно, что я пребывала в полной уверенности, что наши окна будут выходить на Эйфелеву башню, и была сильно разочарована, когда это оказалось не так. Но в целом квартира была идеальной. За углом находилась церквушка VII века, которая по-прежнему давала о себе знать колокольным звоном трижды в день. На нашей улице разместились кафе, пекарня, благодаря которой мы с Сашей вскоре пристрастились к круассанам, галерея современного искусства и мастерски организованный бутик, в витринах которого маячили очаровательные яркие вещицы.

Не прошло и недели после нашего приезда, как я зашла в тот бутик и купила себе зеленую сумочку, которая стоила больше моей месячной зарплаты в России. Продавец, без устали нахваливая мой вкус, упаковал сумочку в тканевый чехол, который завернул в ароматизированную шелковую бумагу и наконец – в большой бумажный пакет. С того момента, когда я подхватила пакет со стойки и пошла недолгой дорогой к квартире, шуршание бумаги, ее деликатный аромат и звонкий стук каблучков по брусчатке даровали мне ощущение бесподобной изящности бытия. Как же замечательно быть богатой. Впервые в жизни у меня были и деньги и время, и я могла тратить их в свое удовольствие, потому что в Парижской опере имелись специальные сотрудники, занимавшиеся пошивом и починкой пуантов. То, что мне больше не нужно было каждую неделю готовить три пары пуантов, – лучший подарок, который я когда-либо получала.

Лоран – именно так распорядился называть себя Балэнкур – настоял на машине с шофером и заходившей к нам дважды в неделю домработнице, чтобы, с его слов, я могла «посвятить себя только танцу». Я не стала говорить ему, что всегда посвящала себя одному только танцу, даже когда у меня не было всех этих удобств, когда я спала на матрасе на полу, когда все мои пожитки умещались в пару чемоданов. И дело не в том, что я стыдилась собственной бедности – просто не хотелось увидеть ироничную улыбку Лорана и быть принятой за простушку. Лоран презирал всех, кто не ценил красивые вещи, предпочитал уютные забегаловки ресторанам высокой кухни и отказывался от бесплатной уборки на дому из упрямства и гордости. Саша безропотно принял наше изменившееся положение, он радовался возможности заказывать блюда в brasserie и импульсивно покупать нам обоим новую одежду. Впервые я позволила своей жизни идти своим чередом.

Новообретенное ощущение пойманной удачи меня нервировало. Я с готовностью терпела лишения не потому, что это был единственный доступный мне вариант, а потому, что верила в страдание как неотъемлемую часть искусства. Наихудший вызов творческому инстинкту – комфорт. Ни один художник не возьмется за кисть после роскошного ужина, ни один писатель не напишет что-то стоящее при стабильно высоком заработке. Напротив, голод, тревога, горе, нищета, болезнь и одиночество – вот что способствует искусству. Импульс к сотворению нового рождается при стесненных обстоятельствах. Это основополагающее условие всех движений в балете, даже если вы