Курск и Белгород. Дуга столетий - Станислав Александрович Минаков

Звучащая Русь Георгия Свиридова

Он посвятил жизнь тому, чтобы Русь из «деревянной» и «отчалившей» стала вернувшейся, вновь звучащей, ожившей. (Так называются его блистательные сочинения на стихи Есенина – маленькая кантата для хора и оркестра «Деревянная Русь» 1964 г. и поэма 1983 г. «Отчалившая Русь».) Он уникален как композитор, потому что в XX в. ему удалось сохранить в музыке гармоничность и передать ощущение красоты Божьего мира, света в Русском мире. Большинство наших композиторов-гениев в поиске нового языка отражали не самые светлые стороны бытия, чем нередко, как кажется, затруднялся путь слушателя к поиску катарсиса и спасения.

У Свиридова во всём сохраняется корневое, русское. Идущее в профессиональной, авторской музыке от традиций Глинки, Мусоргского, «Могучей кучки», прежде всего Рахманинова. Нас интересует русский код в музыке, в мировом космосе, а именно поиском и сохранением его был озабочен ученик Дмитрия Дмитриевича Шостаковича Георгий Васильевич Свиридов, родившийся 16 декабря (3 по ст. ст.) 1915 г. в г. Фатеже Курской губернии в семье почтового служащего и учительницы.

Важно подчеркнуть: наши композиторы второй половины XX в., кажется, почти не написали хитов, то есть произведений, находящихся в слуховой памяти большинства. А у Свиридова есть гениальный «Романс» к пушкинской «Метели». Да и весь этот цикл – одна из последних вершин русской музыки. Он стал популярен настолько, что побудил композитора записать в своём дневнике в начале 1980-х: «Я хочу говорить так, чтобы меня понимали, понимали смысл того, о чём я хочу говорить. Я хочу, чтобы меня, прежде всего, понимали те, кто понимает мой родной язык. Стучусь в равнодушные сердца, до них хочу достучаться, разбудить их к жизни, сказать о ней свои слова, о том, что жизнь не так плоха, что в ней много скрытого хорошего, благородного, чистого, свежего. Но слушать не хотят, им подавай «Вальс» из «Метели»…»

Георгий Васильевич, как видим, сокрушался о том, что все помнят преимущественно его удивительные музыкальные иллюстрации к повести Пушкина «Метель», написанные в 1964 г. Но что уж тут поделать, если эта музыка уже стала частью содержания наших сердец и в той же мере делает нас русскими, что и музыка, скажем, Рахманинова, которого называли «самым русским композитором». Какое счастье, что у нас в безбожное время оказался последователь Рахманинова Свиридов – словно прорытый монахами-печерниками лаз из предреволюционной эпохи в рубеж XX и XXI вв.!

У Свиридова отчётливо опирающийся на традицию, но всё же не архаичный, а новый язык русской музыки. У него есть и фортепианная соната, написанная словно в стиле современных тенденций, разрушающих тональность: с ломаными ритмами и диссонансами. Он попробовал приём, усвоенный и эксплуатировавшийся другими, но сделал это всё равно по-своему. И определяющий язык Свиридова есть подхват достижений прошлого на новом витке. Композиторы-классики «причёсывали» музыку под классические гармонии и способ музыкального мышления, взятые у Западной Европы. Свиридов же, вослед за Рахманиновым, своим обновлённым гармоническим языком поменял подход к фольклорной музыкальной первооснове. В его сочинениях видна импровизационность, присущая народной музыке. От Рахманинова Свиридов унаследовал также и тяготение к «русской колокольности» в музыке. Словно два русских истока питали, два могучих крыла поднимали ввысь Георгия Свиридова – фольклорная основа и православная церковная традиция. Каково ему было сохраниться и удержаться в эпоху безбожия?

В советском контексте это был подвиг – выжить русским. Но Георгий Свиридов и, ни за что не забудем, его младший коллега Валерий Гаврилин сохранили и возвысили русский код, а потому стоят в современной музыке особняком. Сделав в дневнике пометку «ВАЖНОЕ!», композитор-мыслитель Свиридов записал: «Русская культура неотделима от чувства совести. Совесть – вот что Россия принесла в мировое сознание. А ныне есть опасность лишиться этой высокой нравственной категории и выдавать за неё нечто совсем другое».

Сущностным в творчестве Свиридова было и его отношение к слову. Прежде всего к произведениям русской литературы XIX в., которую Томас Манн назвал святой. Неоднократны на всём творческом пути обращения композитора к Пушкину, Лермонтову, Тютчеву. Но и XX в. в его лучших литературных образцах стал поводом для серьёзного размышления о жизни, для создания выдающихся вокальных циклов. Достаточно вспомнить работы Свиридова на стихи Блока, Есенина, Клюева, Пастернака, да и Маяковского.

Свиридов был внимателен и пристрастен и к литературной работе современников. У него был свой «гамбургский счёт»; конечно, он выделял почвенников, деревенщиков, писателей корневых и совестливых, болевших за русское. Вот свиридовские характеристики из дневника: «Мощный, суровый, эпичный Фёдор Абрамов; возвышенно-поэтический Василий Белов; пронзительный, щемящий Виктор Астафьев; драматичный Валентин Распутин; мягкий, лиричный южанин, мой земляк Евгений Носов; Сергей Залыгин – тонкий и умный; блестящий эссеист Владимир Солоухин». Чуть ниже он добавит белоруса Василя Быкова с его потрясающей повестью «Сотников» и киргиза Айтматова. И напишет: «Я люблю и необыкновенно высоко [ставлю] их творчество, они – украшение сегодняшней нашей литературы, не говоря, конечно, о классиках Леонове и Шолохове. То, что эти люди – мои современники, не даёт мне с такой силой почувствовать своё одиночество. Прекрасный, свежий, благоуханный, сильный, новый и вместе с тем «вечный» Русский язык. По-новому раскрытые современные русские характеры».

Свиридов видел новизну в этой русской литературе, восприявшей в почти невозможной безбожной среде, в разгуле коллективизации совестливую лиру русской классики XIX века. Эти литературные достижения композитор противопоставил ситуации в советской музыке: «Под новизной [сегодня] подразумевается дальнейшая разработка (главным образом техническая) шёнбергианской идеи. Мне же думается, что новаторство заключено прежде всего в новой идее. Россия выстрадала новую художественную идею. Наша музыка, покрытая шёнбергианской коростой, несомненно, от неё избавится, должна избавиться, если захочет существовать».

Большая посмертная книга Г. Свиридова «Музыка как судьба» первый раз вышла в 2002 г. в издательстве «Молодая гвардия». Потом были переиздания. Она сразу стала фактически настольной у многих, ждавших её. В ней, дневниково охватывающей десятилетия, виден непростой внутренний путь художника, словно разгребавшего завалы безбожной русской жизни советского периода, который он потом стал называть геноцидом русского народа и православия.

В своих записках Свиридов выступает как значительный русский мыслитель, бескомпромиссный публицист. Суждения его пронзительны, резки и глубоки, обусловлены сердечной думой, болью за Россию, русскую жизнь, русскую культуру. Читая Свиридова, вспоминаешь и «Окаянные дни» И. Бунина, и «Мысли о России» Ф. Степуна, и «Опавшие листья» В. Розанова. Изданные близкими и исследователями уже по кончине композитора, с напутствием А. Солженицына, записки эти, по меткому замечанию одного из московских учёных, являют собой «свод глубоких и страстных размышлений о духовной жизни эпохи, и по тону они даже вызывают в памяти пламенное, бескомпромиссное слово протопопа Аввакума».

Очень точное замечание