Курск и Белгород. Дуга столетий - Станислав Александрович Минаков

прикоснуться… Есть ли в этом надежда? Она, как знаем, умирает последней. Но… похоже, мы живём в эпоху «шагренезации» культуры, то есть постоянного её уменьшения, скукоживания. Нам повезло, что мы пока видим эти культурные объекты, видим культурные мероприятия, видим интересующихся людей, которые в свой выходной день, воскресенье, 10 июля, приехали в гости к поэту. И ты смотришь на эти дали, можно сказать, фетовскими глазами, видишь Тускарь, замечательные деревья, просторы, облака, солнце – и вроде мы пребываем вместе с Фетом, вместе с нашим народом. К чему же мы свернём в перспективе – трудно сказать. Но верим и надеемся…»

На полянке стоит ослик. И вспомнится: тут езживал Афанасий Афанасьевич на бричке, в которую запрягал ослика по имени Некрасов. Что ж он имечко такое дал животинке? Кто-то иронично подметит: Фета можно понять. Поневоле придёт на ум и своеобразное отражение – резкая реплика Чернышевского, отпущенная на счёт Фета: «Все они (стихи Фета) такого содержания, что их могла бы написать лошадь, если бы выучилась писать стихи».

Вообще, по рассказам, Афанасий Афанасьевич, крепкий, как сказали бы сейчас, «эффективный» и уважаемый хозяйственник-прагматик, крепостник, много лет исполнявший обязанности местного мирового судьи, нрав имел своеобразный: когда проезжал мимо Московского университета, неизменно плевал в его сторону. А ведь когда-то учился в нём на факультете словесности.

Со второго этажа фетовского дома, где располагались гостевые комнаты, бильярдная и кабинет хозяина, из окон открывается ещё более прекрасный вид на долину Тускари. Глядя отсюда, наверное, можно было сказать: «Учись у них – у дуба, у берёзы…»

Окно фетовского кабинета, где были написаны некоторые шедевры (сочинялось тут поэту весьма плодотворно), выходит на голубенький флигель, в котором обычно останавливался ещё один прекрасный русский лирик, Яков Полонский. Фета в Воробьёвке навещали также критик Н. Н. Страхов из Белгорода и граф Л. Н. Толстой.

И. С. Тургенев сюда не доехал, Фет приезжал к нему в Спасское-Лутовиново, на Орловщину, поохотиться. И про тургеневского охотничьего пса Бубульку говорил, что тот «обладает разумом, граничащим с умозаключениями». Потом Фет и Тургенев общение прекратили. Что не удивляет, если ознакомиться с некоторыми поведенческими аномалиями Фета. Рассказывают, что, когда набожный поэт Полонский, гость Воробьёвки, коленопреклоненно молился, Афанасий Афанасьевич, настроенный радикально атеистически, подбирался к нему с какими-то язвлениями, чем доводил Полонского до слёз. Комментировать такого рода «выхлопы» не будем, это весьма затруднительно, хотя подходящие слова у нас для этого есть. Как говорится, любим Фета не за это.

Напомню: в 1881 г., то есть тоже в «воробьёвский период», увидел свет фетовский перевод основного труда Артура Шопенгауэра «Мир как воля и представление», год спустя – первой части «Фауста», в 1883-м – сочинений Горация, позже Ювенала, Катулла, Овидия, Вергилия, Шиллера, де Мюссе, Гейне и других знаменитых писателей и поэтов. Исследователями много сказано о влиянии философии Шопенгауэра на творчество Фета, о тяготении поэта к символизму Владимира Соловьёва.

Из дома выходим к крестному ходу, возглавляемому девятью монахами. Здесь, на усадебной полянке, в виду тускарских далей, присоединимся к молебну пред Богородичной иконой «Знамение», именуемой Курской Коренной.

Отрадно и замечательно: полицейская девушка поёт наизусть «Царю Небесный…». Вряд ли Афанасий Афанасьевич этих слов не знал. Однако безбожнику Фету великая соседка, Курская Коренная пустынь, была не нужна, в отличие от его набожной супруги Марии Петровны, урождённой Боткиной, из тех самых прекрасных Боткиных. Племянник Марии Петровны царский врач Евгений Сергеевич Боткин примет мученическую кончину с семьёй царственных страстотерпцев в июле 1918 г. и спустя многие годы будет канонизирован как страстотерпец – в 1981-м РПЦЗ, а 3 февраля 2016 г. – РПЦ.

Под пристальным взором глядящего с баннера Афанасия Афанасьевича Шеншина православный люд после молебна прикладывается ко кресту.

Знающие люди нам напомнят, что последние пять лет Фет в Воробьёвке бывал только летом, а зимой жил в купленном им доме в Москве. Финансы позволяли практичному помещику сделать такую покупку. В том доме, как говорят, во время последнего недуга, когда доктор посоветовал пригласить священника, Фет причащаться отказался, и Мария Петровна сказала врачу, что берёт этот грех на себя. Захворавший писатель хотел зарезать себя книжным ножом, сиделка схватила за лезвие, поранила руку, а барин выбежал на лестницу, где скончался от апоплексического удара.

Современный писатель Виктор Васильевич Афанасьев, известный также как отец Лазарь, утверждает, что Фет был очень закрытым, стыдливым человеком «детской веры», пережившим трагическую утрату любимой женщины и казнившим за это себя всю жизнь. В стихотворении «Фет», написанном о печальной музе поэта о. Лазарем в 2013 г., есть такие строки: «Фет в белом картузе́ в любимой Воробьевке / Невдалеке от Курской Коренной / Глядит, как божьи ползают коровки, / И как в сирени блещет свет дневной. / И в этом летнем полдне полусонном / Он вновь переживает годы те, / Что проходили где-то под Херсоном / В любви, в неповторимой красоте…» Отец Лазарь утверждает, что без понимания любовной драмы Фета нельзя понять и его поэзию и что Фет был глубоко верующим человеком, а стихи были его покаянием.

Будем и мы надеяться, что, может быть, как в русской иконе, так и в русской истории действует закон обратной перспективы. И нынешние молитвы монашествующих и мирян о рабе Божием Афанасии имеют обратную временну́ю силу. И потому мы можем прочесть и духовные стихи Фета, отсылающие нас к подобного рода сочинениям Пушкина и Лермонтова.

Чем доле я живу, чем больше пережил,

Чем повелительней стесняю сердца пыл,

Тем для меня ясней, что не было от века

Слов, озаряющих светлее человека:

«Всеобщий наш Отец, который в небесах,

Да свято имя мы Твоё блюдём в сердцах,

Да прийдет царствие Твоё, да будет воля

Твоя, как в небесах, так и в земной юдоли,

Пошли и ныне хлеб насущный от трудов,

Прости нам долг: и мы прощаем должников,

И не введи Ты нас, бессильных, в искушенье;

И от лукавого избави самомненья».

Конечно, мы отправляемся из Воробьёвки в близкую Курскую Коренную пустынь – она тоже стоит над Тускарью, на берегу которой, неподалеку от сожжённого татарами Курска, и обрёл некий охотник 8 сентября 1295 г., в день Рождества Пресвятой Богородицы, в корне древа чудотворную Богородичную икону «Знамение».

А когда приходит время уезжать, словно для нас происходит «закольцовка»: сюда, в храм Рождества Богородицы, возвращается из фетовской Воробьёвки монашеский крестный ход, ведомый чудотворной иконой.

Уносимся по равнине – меж синих небес и белых, серых, всяких облаков. Наш день вместил