Три раны - Палома Санчес-Гарника

Мне вспомнилось, что внук самой Хеновевы не смог поведать мне практически ничего. Все-таки два поколения разницы, к тому же многие люди моего возраста, включая Карлоса Годино и меня самого, мало слушают стариков, особенно когда те начинают говорить о войне. У нас вечно не хватает времени, чтобы послушать тех, кто прожил долгую жизнь, набрался опыта и готов поделиться им с нами, чтобы мы не допускали тех же ошибок. «Как жаль», – подумалось мне.

В ответ на мой вопрос она пожала плечами.

– Не могу вам сказать.

– А где я могу его найти?

– Внука-то? На старом кладбище в центре города. Он работает могильщиком.

Я быстро записал корявым почерком новую информацию.

– А как его зовут?

– Ох, как же звали этого мальчишку? – она нахмурила брови и покачала головой. – Имени не помню, но все звали его Землекопом.

– Я думаю, того, что он работает могильщиком и что все зовут его Землекопом, будет достаточно, чтобы разыскать его.

– Не переживайте, кладбище там небольшое.

– А где именно оно находится? Туда нужно ехать на машине?

– Нет, какой там, оно в двух шагах отсюда. Это старое приходское кладбище: спуститесь до Прадильо и поверните налево. Не заблудитесь. Сейчас утро, где-то до часа оно точно открыто. Там его и найдете.

Я посмотрел на записную книжку, лежавшую у нее на коленях.

– Хеновева, вы позволите взглянуть на записную книжку своего отца?

Она растерянно посмотрела на книжку.

– Ох, конечно, берите. Я же специально ее для вас приготовила, старая калоша, – и она протянула ее мне над столом. – Берегите ее, отец всегда говорил, что это его память. – Я заметил, что она смотрела на записную книжку, оказавшуюся у меня в руках, с огромной нежностью. – Когда родителей не стало, я сохранила некоторые их вещи, всякую ерунду, не имевшую никакой ценности. Вы, наверное, думаете, что это старческие причуды, но мне кажется, что что-то от родителей осталось в этих вещах. Так мне проще переносить их отсутствие.

Я широко улыбнулся.

– Не вижу в этом ничего причудливого и уж тем более старческого. Я думаю точно так же, как и вы, и именно поэтому люблю ходить по воскресеньям на Растро в поисках никому не нужных безделушек, вроде фотографии и писем Мерседес и Андреса, когда-то принадлежавших живым людям.

Мы оба замолчали, и я воспользовался моментом, чтобы очень бережно открыть сокровище отца Хеновевы. Как и предупреждал Карлос Годино, перед моим взором предстали страницы, исписанные перьевой ручкой частым мелким почерком, расшифровать который казалось невозможным. Я был уверен, что смогу ознакомиться с книжкой только в присутствии старушки, и потому очень удивился, когда она сказала:

– Возьмите ее и держите у себя столько, сколько понадобится.

– Но… – смущенно улыбнулся я, – вы в этом уверены?

– Так у вас будет повод навестить меня еще раз, мне нравится ваше общество. Самое тяжелое, когда становишься старым, – это то, что никто не хочет тебя слушать. – Ее усталые глаза уставились в тоскливую пустоту. – Современной молодежи не интересны старики.

– Если это послужит вам каким-то утешением, Хеновева, я слушаю вас с огромным удовольствием и вы мне очень помогаете. Не знаю, куда заведет меня эта история, но уверен, что если бы не вы, то все кончилось бы ничем.

Она благодарно улыбнулась.

– Вернете ее мне, когда захотите, но сильно не затягивайте, думаю, что у меня не так много времени.

– Человеку не дано знать своего часа.

– Тут вы правы. Но у меня, в отличие от вас, время почти закончилось.

– Не переживайте, я буду беречь ее, как сокровище, и верну вам сразу же после того, как внимательно ознакомлюсь с ней.

– Я знаю, что так и будет.

Глава 12

Кандида внесла дымящуюся супницу, и донья Матильда села за стол, за которым в ожидании ужина собрались все жильцы пансиона. Не хватало только Артуро, заранее предупредившего, чтобы его не ждали. Его поведение начинало беспокоить донью Матильду: за последние дни отсутствие Артуро за ужином (чего раньше за ним не водилось) начало становиться чем-то привычным. Маура с внучкой Лелой уселись по правую сторону, напротив них расположился дон Иполито. Рядом с ним сидел Сатурнино Мансанеро, внештатный учитель школы Палома. Дону Сатурнино было уже за тридцать, но, несмотря на это и к большому своему сожалению, он оставался холост. Он был хмур, скуп на слова, зануден и довольно прижимист. Те немногие девушки, что начинали встречаться с ним, не выдерживали и пары месяцев, устав от бесконечных прогулок по Гран-Виа в одну и другую сторону под разговоры о погоде, жаре или холоде даже без чашечки кофе и хотя бы малюсенькой пироженки, чтобы утолить голод. Он жил в пансионе уже три года. Родом происходил из небольшой деревеньки в Касересе, но туда почти не ездил из-за вечной нехватки денег. В каникулярный период он запирался в своей комнатке, готовясь к сдаче экзаменов на должность штатного преподавателя средней школы, о которой безнадежно мечтал с момента окончания университета.

На другом конце стола, рядом с доньей Матильдой, сидела Хулия Креспо, женщина двадцати пяти лет, она работала на рыбном рынке и с трудом сводила концы с концами. Ее всегда можно было узнать по намертво въевшемуся в кожу рыбному запаху. Воспользовавшись новым законом, она развелась с мужем, бившим ее смертным боем, из-за чего тело ее до развода всегда было покрыто синяками, и всего за один год с ней приключилось два выкидыша. За свою смелость ей пришлось заплатить тем, что она покинула родное село и отправилась искать счастья в Мадриде. Вот уже восемь месяцев она жила под теплым крылышком доньи Матильды. С деньгами у нее всегда были проблемы, но она компенсировала задержку оплаты или неоплату рыбой, которую таскала у хозяйки рыбной лавки, пользуясь тем, что уходила последней, вымыв и закрыв помещение. Поэтому с тех пор, как Хулита поселилась в Пансионе, на ужин почти всегда была рыба.

Было и еще несколько постоянных клиентов, которых в это лето просто не оказалось в пансионе: два студента университета, вернувшихся на каникулы домой, и сотрудник пенитенциарной службы дон Криспуло, слегший с туберкулезом и по предписанию врача переехавший в Овьедо в дом своего дяди, чтобы быстрее пойти на поправку.

Донья Матильда смотрела, как Кандида разливает суп. Он был таким прозрачным, что, когда в миску падала одинокая лапшинка, это вызывало у едоков настоящую радость.

– Когда уже закончится этот кошмар? – возмутилась донья Матильда, которой было неловко перед жильцами за это жидкое подобие супа. – Ничего невозможно найти, наполнить корзину