Три раны - Палома Санчес-Гарника

Отец Авелино, сочувственно посмотрев на дона Иполито, отвел взгляд и грустно улыбнулся.

– Так оно и было, – сказал он смиренно, – кровь и ужас, вот только это были не красные, как вы их называете, не они совершали те самые невероятные зверства, которые крутятся у вас в голове, а националисты, взявшие наше село несколько дней назад, те самые люди, что кичатся своей набожностью, что с военной дисциплиной ходят на службы в полевую церковь. Они вынудили меня бежать, приговорив к смерти.

Он ненадолго умолк, и дон Иполито почувствовал себя так, словно оказался голым среди толпы, ему было неловко и не по себе.

– Но ведь верно, на это была какая-то причина?

– Да, причина была: им не понравилось, что меня не убили красные, красные, которые были моими прихожанами, моей паствой, которую Бог вверил мне, несмотря на то, что у этих людей были левые убеждения, что они были анархистами, синдикалистами и тому подобными. Я, милостивый сеньор, не делаю различий между верующими и не записываю, кто ходит на службы, а кто – нет. Для меня все они дети божии: и левые, и правые, и богатые, и бедные, и голодные, и сытые. Все они живут в моем приходе, и всем им я как человек божий должен помогать во всем, что касается спасения души.

Дон Иполито изо всех сил старался выдержать укоризненные взгляды остальных едоков. Потянул за накрахмаленный грязный воротничок, словно тот душил его, мешая вдохнуть, и забился в кресло, сгорая от стыда.

Донья Матильда, не обращая внимания на недалекого дона Иполито, снова нетерпеливо обратилась к деверю.

– И все-таки, Авелино, расскажи, что именно произошло.

– Да, поведайте нам, – заинтересованно приободрил его внимательно слушавший все это время дон Сатурнино. – Расскажите о том, что происходит за пределами Мадрида. Здешние новости очень неопределенные и, боюсь, доходят до нас порядком перевранными. Газеты и радио скупы на информацию, а то, что они сообщают, вызывает недоверие. Действительно ли войска Франко активно продвигаются вперед, или же, как утверждает Мадрид, восстание тает, подобно фейерверкам в ночном небе? Правда ли те ужасы, что рассказывают об африканцах?

– Восстание армии в Марокко практически никак не сказалось на жизни нашего села. Единственным изменением стало создание при администрации комитета по защите Республики, да еще несколько самых отчаянных ребят уехали в Бадахос, чтобы принять участие в подавлении восстания. У нас все друг друга знают, понимают, кто чем дышит. Монархисты и сторонники правых заперлись по домам, некоторые уехали из села в тот же день, когда подтвердились известия о мятеже, но в целом жизнь в последующие дни почти не поменялась. Я продолжал вести службы и читать новенны, мужчины, работавшие в поле, каждый день рано поутру отправлялись возделывать землю, поденные рабочие выходили на смены, безработные кучковались на площади, а женщины трудились по дому и стирали белье в ручье. Каждый на своем месте. Через три дня в село прибыла группа из двадцати ополченцев. Они арестовали меня, беднягу дона Антонио, нашего врача, – пояснил он своей невестке, и та кивнула головой, – донью Исидору, не знаю, помнишь ли ты ее, это хозяйка казино, – продолжил он, увидев, как донья Матильда прикрыла глаза, показывая, что отлично помнит, – и еще дюжину мужчин и женщин, повинных в сочувствии правым, наличии у них личного имущества или посещении ежедневной службы в церкви.

– Вот видите! – подскочил дон Иполито, прерывая священника, которого зачарованно слушали все остальные. – Я же говорил, что эти безбожники взяли правосудие в свои руки, решив, что имеют право задерживать кого угодно!

Донья Матильда осадила его.

– Умоляю вас, дон Иполито, держите свой рот закрытым, с нас достаточно ваших комментариев. Ну, Авелино, продолжай, надеюсь, что мы сможем дослушать твой рассказ так, чтобы никто нам не помешал.

Священник окинул всех взглядом и продолжил.

– Нас посадили в подвал в здании сельской администрации, и мы пробыли там взаперти три дня без еды и с одним кувшином воды на всех. Вечером третьего дня послышался какой-то шум, перестрелка, разрывы бомб. Глава администрации освободил нас. Ополченцы сбежали, не в силах остановить продвижение мятежников. Когда я вышел на свободу, мне показалось, что я оказался в другом селе. Ополченцы, бывшие, по всей видимости, родом из Толедо, перевернули всю церковь вверх ногами, побросали образа святых на пол, – здесь он быстро перекрестился, голос его дрожал, – взломали киот, разбросали и растоптали все реликвии, стащили все, что имело хоть какую-то ценность, подпалили деревянные лавки. Слава богу, огонь не перекинулся дальше, иначе наша прекрасная церковь была бы утрачена навсегда. Накуролесили они и на кладбище, осквернив могилы тех, кого считали богачами, чтобы выдрать у покойников золотые зубы и разорить их захоронения. Прошлись по домам задержанных и там, где не было хозяев. Три дня держали в страхе все село под дулом винтовок, пили и грабили все, до чего могли дотянуться.

Дон Иполито засопел, не в силах сдержать язвительное самодовольство. Пожилой священник бросил на него короткий взгляд.

– Да, действительно, эти ополченцы вели себя как воры, отвратительно, но при этом все мы остались живы, никто не пострадал. И именно в этом заключалось наше преступление, с точки зрения военных, которые той же ночью взяли село под свой контроль. Кое-кто из жителей села ушел вслед за ополченцами, напуганный обгонявшими африканцев слухами о страшных репрессиях, которые устраивали солдаты, взяв село или город. Те же, кто остался (включая старосту, доброго человека, у которого был свой коровник и который жил, продавая молоко, хотя и был левым), считали, что бояться нечего, ведь они ничего дурного не делали. Мы были уверены в своей невиновности и верили в благородство пусть и мятежной, но все же армии. Но мы очень ошибались. Солдаты вывели всех жителей села, мужчин, женщин, детей, на площадь. И это, – он сглотнул, потерянно глядя перед собой, – было началом самого страшного, что я когда-либо видел в своей жизни. Оставшиеся в селе староста и два его советника из левых были расстреляны на месте, на глазах у всех, без суда, без следствия, перед своими родными. Их матери, сестры, жены и дети, в том числе и грудные, были заперты в здании школы. Впоследствии, я этого не видел, но мне об этом рассказали, самых молодых из женщин изнасиловали на глазах у собственных детей, после чего их всех убили. Остальных жителей села обязали назвать двух подозрительных лиц. Когда черед дошел до меня, я промолчал, – он пожал плечами