Три раны - Палома Санчес-Гарника

не сможет приласкать его, как маленького, как любят это делать матери, смущая своих детей-подростков, не в силах сдерживать свою любовь. В горячечном предсмертном бреду он молил только об одном. Марио уже не плакал, не мог плакать, его душа иссохла, познав слишком много горя и несчастий за столь короткий срок. Как смириться со всем, что происходило с ними? С тем, что с человеком можно обращаться хуже, чем с бессловесной скотиной? С внезапным резким переходом от комфортной жизни с приятными запахами, чистой одеждой, вкусной и обильной едой, поцелуями, объятьями, будущим и планами – вот к этому? Как принять такое? Марио с тоской вспомнил, как увидел мать рядом со своей сестрой Тересой: лицо матери было перекошено, застыло в жесткой гримасе. Было видно, что она давит рвущиеся изнутри слезы. Вокруг них, подобно сломанным куклам, толпились родственники других заключенных, более черствые по своей натуре или просто привыкшие к ужасному зрелищу, знающие, что у них есть всего несколько минут, чтобы перекликнуться со своими, услышать их голос, затихающий среди идущих к потолку решеток коридора, отделявшего посетителей от клетки с заключенными. Память рисовала ему пристальный взгляд матери, неспособной смириться с тем, что ее сын сейчас там, что она умирает от желания его обнять, находясь всего в нескольких шагах, приласкать его, как малыша, залечить его раны, но не может этого сделать. Все, что ей оставалось, – это нервно одергивать юбку. Что может быть больнее для матери, чем бессильно наблюдать за страданиями своего ребенка? Свидание с ними оказалось жестоким, болезненным, душераздирающим и вместе с тем необходимым так же, как зловонный густой воздух камеры необходим ему для дыхания. Им с сестрой едва удалось переброситься парой-тройкой фраз, для этого приходилось кричать изо всех сил, не останавливаясь, чтобы до собеседника долетело хотя бы несколько слов, а остальное терялось в царившем вокруг сумасшедшем гомоне. «Как ты?» – «Все отлично, не волнуйтесь, мы вместе с Альберто». – «Отлично, мы сообщим его родителям». – «Скажите им, что он в порядке». – «Мы тебе напишем». – «Отлично!» – «Береги себя!» – «Конечно, не беспокойтесь». Мать, вцепившись в Тересу, молчала, боясь открыть рот, дать вырваться всему, что скопилось у нее на душе. И так до тех пор, пока резкий, неприятный вой сирены не возвестил о конце мимолетного свидания. В окружении других заключенных, которых гнали, подобно стаду, Марио вышел из клетки, не отводя глаз от матери. Та продолжала стоять, внешне гордая, исполненная материнских чувств и беспристрастная, но раздираемая страданиями изнутри. Он поднял руку, чтобы проститься с ней, и, предприняв над собой невероятное усилие, улыбнулся. Ему хотелось, чтобы она запомнила его таким, а не отчаявшимся, униженным и бесправным арестантом. Мать стояла недвижимо, не обращая внимания на тычки и толчки тех, кто сдался и уходил молча, и тех, кто пытался выкрикнуть последние напутствия, пожелания и «я тебя люблю». Она не уходила, сохраняя напускную невозмутимость и не сводя глаз с сына, не допуская мысли, что может не увидеть его вновь, отпечатывая на своей сетчатке его образ, чтобы он был перед глазами, когда они выйдут из этой крысиной норы.

– Альберто, обещаю, твоя мать никогда не узнает о том, через что ты прошел здесь, обещаю… Но ты должен держаться ради нее и твоего отца… И ради меня, ты должен держаться, Альберто, должен… Я не справлюсь со всем этим в одиночку.

– Я больше не могу, у меня не осталось сил.

Марио проглотил слезы. Он не знал, что сказать, что сделать. Его охватила непривычная боль абсолютного бессилия: его лучший друг умирал, а он мог лишь бездвижно за этим наблюдать.

Он почувствовал, как Альберто вцепился в его руку, словно боясь остаться в одиночестве.

– Марио…

Его голос с каждым разом становился все слабее и дальше.

– Я здесь, Альберто, я рядом.

– Ты всегда был хорошим другом.

– Ты тоже… Ты тоже…

– Скажи матери, что я не страдал, что умер легко, что все время помнил о ней… О ее лице, ее руках, ее запахе… Лавандовом запахе ее волос.

Он сглотнул и закрыл глаза. А затем едва слышно, чуть шевеля губами, прошептал, тронув Марио до глубины души.

– Мама… мамочка…

Страшная тишина смерти вызвала у Марио рвотный позыв. Он сел и приложил руку к груди друга, надеясь услышать биение жизни.

– Альберто, Альберто… – позвал он его вполголоса, а затем закричал изо всех сил: – Альберто!

Охрана не отреагировала на его крики о помощи, никто не пришел. Ночь прошла, как и все прошлые ночи, и была долгой, удушливой, темной и ненавистной. Смерть, навестившая их маленькую камеру, ни для кого ничего не изменила. Измученный равнодушием и жалобами остальных заключенных, искавших во сне забвения, Марио молча сел на своем матрасе, глядя на тело друга, и неподвижно смотрел на него в полумраке, давя слезы горьких воспоминаний об их учебе в университете, горячих спорах, долгих ночных гулянках, веселье и тайнах.

На рассвете, как всегда, дверь камеры открылась с резким металлическим скрипом. Каждый уголок огромной тюрьмы наполнился звуками. Следуя командам, отдаваемым властным голосом, все сокамерники Марио вышли в коридор, но он остался рядом с телом друга, не отрывая глаз от его лица, уже подернутого мертвенной бледностью, холодного, как мрамор, постаревшего за эту проклятую ночь на двадцать лет.

Ему приказали поднять тело Альберто на плечи. Оно было таким тяжелым, словно земля тянула его к себе. Потом Марио двинулся следом за охранником, прокладывавшим путь через переполненные коридоры. Люди вокруг замолкали, напуганно глядя краем глаза на раскачивавшееся в такт шагам Марио жалкое тело, видя в нем себя. Наконец они оказались в комнате с высокими потолками, без окон, с темными стенами и полом, где все провоняло мертвечиной. По центру комнаты стоял грязный холодный мраморный стол, заляпанный спекшейся кровью.

– Клади сюда, потом его заберут.

– Куда его увезут?

– А тебе-то какая разница?

– Он мой друг.

– Мне очень жаль, честно.

– Я должен сообщить его матери, она, наверное, даже не знает, что он сидел в Модело. К нему никто не приходил все то время, что мы здесь.

– Есть вещи, о которых лучше не знать.

В словах конвоира была доля истины. Было чрезвычайно странно, что никто так и не навестил Альберто. Марио знал, что обрабатывавшая его раны ополченка побывала у него дома и сообщила, что его посадили. Тереса написала об этом в единственном письме, которое до него дошло. И если его родители знали о случившемся, они не могли не сказать об этом родителям Альберто. Но те так и