Три раны - Палома Санчес-Гарника

– Монашки! – воскликнула Кандида, прикрывая рот рукой, не в силах поверить, что они тоже отказались от рясы, сменив ее на простые легкие платья в цветочек и альпаргаты.

Донья Матильда укоризненно посмотрела на нее, и Кандида, склонив голову, отступила на шаг назад, бормоча извинения.

– Они из монастыря клариссинок в Бадахосе. Мы познакомились в поезде, им пришлось бежать из обители. Ты же знаешь, что сейчас творят с верующими людьми.

– Знаю, знаю, не нужно мне ничего объяснять. Правда, я думала, что такое происходит только в Мадриде.

– Им тоже некуда податься, и я подумал, что, может быть, ты дашь им приют до тех пор, пока не станет понятно, что делать дальше. Им нельзя на улицу, у них нет документов. Пока что нам удавалось отделаться от проверок, говоря, что они – мать с дочерью, а я, соответственно, брат матери и дядя девушки. Но если бы Бог не свел нас в том купе, подумать страшно, что бы с ними сделали.

– Ладно, проходите в столовую, как-нибудь разберемся.

Они с трудом сдвинулись с места, им было страшно, и ужас пережитого еще не оставил их. Донья Матильда подтолкнула их к коридору.

Брат покойного супруга доньи Матильды был приходским священником в небольшом селе в Севилье с населением в полтысячи жителей. Село это располагалось неподалеку от ее родного Усагре, откуда она уехала в возрасте семнадцати лет, чтобы выйти замуж за дона Исидро, вдовца, который был в три раза старше нее и нуждался в женском уходе. Несколько месяцев спустя после их свадьбы дон Исидро слег с туберкулезом, и донья Матильда пять лет заботилась о нем до самой его смерти. А потом оказалась совсем одна, без мужа и без детей. Все, что у нее осталось, – квартира на улице Орталеса, принадлежавшая ее покойному мужу, и немного денег, которых не хватило бы надолго. Основную часть этих сбережений она пустила на создание пансиона, в котором прожила впоследствии больше тридцати лет. Дон Авелино периодически наезжал в Мадрид и всегда останавливался в пансионе своей невестки. Это был очень обходительный человек лет шестидесяти с выдубленной сельским воздухом и солнцем кожей, вечно одетый в сутану, припорошенную пылью родного села, по улицам которого он столько ходил.

– Кандида, поставь на стол три тарелки и снова доставай суп.

– Там осталось совсем немного.

– Этого хватит, и принеси хлеба.

– Хлеб кончился.

– Значит, найди галет, печенья, чего угодно. Ты что, не видишь, что они голодны?

Кандида опрометью метнулась на кухню, а донья Матильда повела гостей в столовую. В дверях комнаты все трое остановились, не отваживаясь переступить порог, смущенные взглядами все еще сидевших за столом жильцов.

– Я думаю, все здесь знают моего деверя Авелино, а это сестры Фелиса и Адорасьон.

– Монашки?

Визгливый и раздраженный голос дона Иполито заставил донью Матильду поморщиться, но отвечать ему она не стала.

– Они приехали издалека, очень устали и проголодались. Я думаю, никто не будет возражать, если мы разделим с ними трапезу.

Маура первой встала из-за стола и подошла к новоприбывшим, чтобы помочь им сесть. За ней последовали Лела и Хулита. Дон Сатурнино вежливо привстал, но остался на своем месте. Дон Иполито не шевельнулся, с подозрением глядя на новые лица.

Прежде чем сесть, Дорита показала дону Авелино на узелок, который несла в руках. Он взял его и попросил донью Матильду спрятать.

– Что там?

– Моя сутана, – смущенно и со страхом пробормотал он.

– Да зачем же ты взял ее с собой? Тебя же могли…

– Мы говорили ему об этом, – вмешалась в разговор мягким голосом сестра Фелиса, – но он ответил нам, и тут он прав, что отказаться от нее значит отказаться от чего-то святого.

– Это моя сутана, Матильда. Ты знаешь, что я ношу ее больше тридцати лет. Без нее я – никто.

Донья Матильда взяла узелок, не развязывая его, и отдала Кандиде, которая уже пришла с кухни и расставляла на столе поднос с супницей и две тарелки с кусками галет, миндалем и парой печенек.

– Спрячь на верхней полке в моем шкафу, за коробками.

Служанка испуганно и неохотно подошла, взяла узелок как очень опасную вещь и унесла прочь. Все остальные под растерянным взглядом Матильды вернулись на свои места. Загрохотали стулья, застучали тарелки и приборы, зашуршали салфетки. Донья Матильда сама налила по половнику супа священнику и сестрам.

Вошла Кандида, чтобы унести супницу.

– Сеньора, рыбы не осталось, разве что тот анчоус, что вы приберегли для сеньорито Артуро.

– Мы не хотели бы становиться обузой, – сказала старшая из монахинь, Фелиса, поднося ложку парящего бульона ко рту. – Того, что уже есть, нам будет более чем достаточно, спасибо.

– Неси эту рыбешку, давай. Я уверена, что Артуро не будет против.

Служанка вышла из столовой и тут же вернулась с одиноким анчоусом на маленькой тарелке. Фелиса медленно прихлебывала суп, а вот Дорита в два приема разделалась со своей порцией и, не отрывая глаз, смотрела на маленькую рыбку, ожидавшую своей участи. Дон Авелино подтолкнул к ней тарелку и оборвал ее возражения, велев есть. Сам он сидел, вертя ложку в руках, так и не поднеся ее ни разу ко рту. Было видно, что он устал и подавлен. Остальные едоки сосредоточились на разделывании своего анчоуса, стараясь выжать из него все, не оставив на костях ни кусочка рыбы, – все, кроме доньи Матильды, которая не прикоснулась к своей порции и сидела с озабоченным выражением на лице, и дона Иполито, на тарелке которого были уже одни объедки и который по-прежнему подозрительно смотрел на новоприбывших.

– Так что произошло, Авелино? – спросила донья Матильда, убедившись, что ее деверь все-таки съел суп.

– Мне пришлось бежать, – ответил тот, положив ложку на край опустевшей тарелки. – За мной пришли, я спасся только благодаря тому, что меня предупредили соседи и спрятали у себя на сеновале, рискнув своей жизнью, чтобы спасти мою.

– Красная сволочь! – с омерзением буркнул дон Иполито. – Теперь они взялись за священников и монашек!

Священник устало посмотрел на него.

– Кого вы называете красными?

Дон Иполито дернулся, удивленный вопросом, поскольку был уверен, что священник в мирской одежде поддержит его слова.

– Ну у вас и вопросики… – растерянно пробормотал он. – А кого я могу иметь в виду? Все это отребье, что называет себя левыми, всех этих неблагодарных анархистов, которые ломают и оскверняют все, что пахнет ладаном. Они не уважают ни церковь, ни святых и гоняются, как за зайцами, за священнослужителями вроде вас, отец. Вот кто такие красные, и