Мемуары мавра - Лайла Лалами

– Но ты сказал, что они не захотели прийти. Так где правда?

– Не знаю.

– Руис, где остальные?

– Я их съел! Вот! Я это сказал. Вы это хотели услышать?

Его признание было встречено потрясенным молчанием. Разговоры прекратились – все уставились на Руиса. Казалось почти невозможным, что ужасное злодеяние, в котором он только что признался, не привело к каким-то физическим изменениям. Его кожа казалась красноватой, а борода была заляпана грязью, но в остальном он выглядел почти так же, как прежде, то есть как обычный участник нашей экспедиции.

– После того, как мы ушли, Паласиос заболел животом и умер, – тихим голосом продолжил он. – Мы собирались похоронить его, но тогда Лопес сказал, что нам следует просто съесть его. Мы ничего не ели уже пять или шесть дней. Я отказался. Клянусь Богом, я отказался. Но Лопес все равно это сделал. А я был так голоден… Так голоден… А потом Лопес убил Сьерру. А после него – Корраля.

Руис остался последним, кто ел человечину, и, оставшись без других источников пищи, решил вернуться в наш лагерь.

– Нужно убить этого каннибала, – сказал плотник.

– Мы не можем убить человека, – ответил отец Ансельмо. – Это будет преднамеренное убийство.

– Он убил остальных, – возразил плотник. – И съел их. Ему нельзя оставаться среди живых.

В конце концов мы смогли лишь изгнать Руиса из нашего лагеря. Мы сказали ему, что, если он попытается воссоединиться с нами, то мы убьем его раньше, чем он получит возможность убить кого-то из нас. Руис был солдатом из Галисии и, насколько мне известно, никогда не был склонен к каннибализму, но участие в экспедиции Нарваэса довело его до такой крайности. Именно узнав об этом непростительном грехе, мы и дали острову, на котором находились, название остров Злоключений.

Я так и не узнал, откуда капокам стало известно о поступке Руиса. Мне кажется, что как я научился языку капоков, находясь среди них, так же и капоки научились испанскому, слушая нас. Кажется, я вспоминаю, что в день, когда Руис вернулся и признался в своем преступлении, с нами были Квачи и Эленсон. Должно быть, они слышали его признание. Их ужас при известии о поедании человечины был так велик, что после этого они несколько недель отказывались иметь с нами дело и даже не подпускали нас к своей деревне. Мы с Диего ждали Квачи у реки, где умоляли его заступиться за нас перед племенем.

– Скажи им, что мы не такие, как Руис, – просил Диего.

– Мы – не каннибалы, – добавил я. – Мы не едим друг друга. Скажи им это.

Но Квачи подозвал свою собаку и ушел восвояси. Нам так и не удалось убедить его разрешить нам вернуться в деревню.

Болезнь в сочетании с постоянными лишениями выкосила наши ряды. К концу той холодной зимы двадцать три кастильца, один анголец и трое португальцев упокоились на поляне к югу от реки, завершив свой долгий путь к завоеванию этого участка суши. Выжили всего двенадцать человек: Андрес Дорантес, Диего Дорантес, Алонсо дель Кастильо, Педро де Вальдивьесо, Рикардо Гутьеррес, монах Ансельмо из Астурии, Алвару Фернандеш, Фелипе Бенитес, Хорхе Чавес, Педро Эстрада, Диего де Уэльва и этот слуга Аллаха, Мустафа ибн-Мухаммад. Но за это же время умерло более ста двадцати капоков, и ужасные звуки погребальных церемоний доносились до нашего лагеря, напоминая о том зле, которое мы принесли с собой на остров и которое понесем дальше, когда покинем его.

* * *

В тех редких случаях, когда Дорантес или Кастильо отправлялись навестить Кабеса-де-Ваку в деревне племени хан, я оставался в лагере. Мне не нравился казначей. Он всегда проявлял безразличие к людям более низкого положения – среди дворян это обычно, но в его случае проявлялось особенно явно. А еще наше нынешнее положение не позволяло мне ни забыть, ни простить его поддержку каждого вздорного решения Нарваэса. Но теперь наступила весна, и, чтобы составить планы совместного отплытия с острова Злоключений, я согласился отправиться с Дорантесом и Кастильо в деревню племени хан.

Хижины там напоминали жилища капоков, но были значительно меньше и ровнее, что придавало им вид приземистых маленьких коробочек. Молодой индеец-хан в офицерских сапогах отрубил голову морской черепахе и подвешивал ее, чтобы стекла кровь. В нескольких шагах от него женщина с помощью двоих детей чинила крышу своего дома. На островке солнечного света спал бурый пес, над которым вились мухи. Я не слышал шума реки и на миг задумался, откуда племя хан берет воду для питья. Расположение их деревни казалось не таким удачным, как у капоков, которые поселились рядом с несколькими источниками. Стояла тишина, словно все ушли на охоту. Повсюду висел зловонный запах.

Мы нашли Кабеса-де-Ваку на дальнем конце площади. Он сидел на корточках и был так увлечен свежеванием белки, что не услышал нас. Держа бурую головку в левой руке, правой он медленно водил ножом между мясом и шкуркой осторожными и расчетливыми движениями человека, который не был рожден для такой работы, но находил в ней удовольствие. Когда он наконец заметил нас, он полил воды на руки и, вытерев их о набедренную повязку, вырезанную из его собственного дублета, встал, чтобы приветствовать нас. Он так похудел, что я мог бы пересчитать его ребра, возникни у меня такое желание. Его глаза ввалились, а жидкая желтоватая борода острой стрелкой опускалась на грудь.

Вскоре Кабеса-де-Вака передал зверька милой женщине, которая улыбнулась, заметив нас. Он пожал руки Дорантесу и Кастильо, но в мою сторону лишь задрал подбородок. Дорантес рассказал о последних погибших в нашем лагере и перечислил выживших. Однако в группе Кабеса-де-Ваки болезнь распространилась быстрее, и из его людей уцелели лишь трое: нотариус Херонимо де Альбанис, поселенец по имени Лопе Овьедо и сам Кабеса-де-Вака.

Кастильо сообщил, что ему придется отдать последнее свое имущество в обмен на вяленое мясо, которое понадобится для путешествия в Пануко, но, поскольку капоков больше не волновала новизна кастильских вещей, того мяса, которое он рассчитывал получить взамен, едва ли хватило бы нашему отряду больше чем на один или два дня.

– Сколько еды вы сможете взять в путешествие? – спросил Кастильо.

– Я с вами не пойду, – ответил Кабеса-де-Вака.

– Что?

– Я не пойду.

– То есть… Почему? Почему вы не пойдете с нами?

– Дождей не было уже три недели, – добавил Дорантес. – Нам больше не нужно ждать.

– Дело не в погоде.

– Тогда в чем?

– У меня теперь есть жена. Я не могу ее бросить.

Я посмотрел на милую женщину, стоявшую позади него. Ее волосы блестели на