Мемуары мавра - Лайла Лалами

Мы думали, что в рыбалке нам повезет больше, но капоки ловили рыбу острогами, а для этого требовалось огромное терпение и точность. Долгий день, проведенный на берегу залива, дал нам всего пару горбылей, которыми мы поделились с остальными обитателями хижины, следуя негласному уговору, что каждый должен делиться едой с соседями. Таким образом мы могли есть фрукты, которые отец Ансельмо приносил из своих вылазок за продовольствием, и устриц, которых собирали Кастильо и Дорантес.

Но наше неумение охотиться привело к тому, что другие индейцы стали подшучивать над Квачи из-за его новых друзей, пока ему это не надоело.

– Идите собирать коренья с женщинами, – сказал он однажды, потирая шрам на подбородке и стыдливо отводя взгляд. – Это простая работа.

Дорогой читатель, это оказалось не так. Коренья принадлежали высоким растениям с шипастыми стеблями, которые росли на болоте в полулиге от деревни. К тому времени устричные банки вблизи нашего лагеря почти опустели, и Дорантес с Кастильо присоединились к нам на болоте. Вода была холодная и мутная, а длинные листья растений оплетали нам ноги. Приходилось копаться руками глубоко в грязи, а когда удавалось выдернуть корень, расплачиваться за это приходилось глубокими порезами на руках и ладонях.

Женщины капоков сначала посмеивались над нашей медлительностью, но потом научили нас, как выдергивать растения, не царапая рук, и как очищать коренья перед тем, как поджарить. Иногда, когда они устраивали перерыв в тени деревьев, они делились с нами едой. Они пели и болтали, смеялись и нянчили детей, которых привязывали ремнями к спине перед тем, как вернуться в болото.

Именно слушая женщин, я начал понемногу изучать их язык. Сначала мне было трудно произносить непривычные гортанные звуки языка капоков. Слова вроде «тешедальж» и «хамдолок», столь непохожие на другие известные слова, обозначавшие «кость» и «перо», словно дразнили меня, возникая в те моменты, когда я этого меньше всего ожидал. Меня озадачил порядок слов в языке капоков, где деятель и объект действия предшествовали самому действию. Когда я говорил «бавуус ни квиаможа», одна из женщин неизбежно поправляла меня: «ни бавуус квиамоджа». Но день за днем, подобно ребенку, я учил новые слова.

В конце концов я смог поддерживать более долгие беседы с новыми друзьями.

– Откуда у тебя шрам на подбородке? – спросил я как-то у Квачи.

Мы сидели возле его хижины, подставляя лица последним лучам заходящего солнца. Я помогал ему делать стрелу. Моя задача состояла в том, чтобы держать острие на месте, пока Квачи привязывает его оленьей жилой к древку.

Квачи кивнул в сторону Эленсона, стоявшего в нескольких шагах от нас и показывавшего детям, как правильно держать лук.

– Достался от брата, – сказал Квачи. – Мы бегали по лесу и толкались. Он толкнул меня слишком сильно, и я ударился лицом о пень.

Хотя Квачи и называл Эленсона братом, они не были родней. Квачи потерял мать еще во младенчестве и погиб бы, если бы его не выходила мать Эленсона. Поэтому они стали очень близки, и их редко видели по одиночке. Наверное, поэтому я и считал их неразлучной парой и даже не различал… Но шли недели, и, узнав их получше, я обнаружил, что Квачи был более щедр к нам, потерпевшим крушение, более терпим к нашим нравам и больше сочувствовал нашему горю. Он бы продолжал отдавать нам свою дичь, несмотря на возражения касика, если бы Эленсон не настоял на том, чтобы он перестал это делать.

* * *

В один из зимних дней кузнец Эчеверрия пожаловался на боль в животе. Товарищи посоветовали ему поститься и читать «Аве, Мария», но, несмотря на это, он продолжал стонать. Его рвало даже во сне. Однажды утром отец Ансельмо, возвращавшийся с водой от источника, нашел его свернувшимся в калачик под деревом с крепко сжатой сосновой шишкой в правой руке. Мы отнесли Эчеверрию на небольшую поляну к югу от реки и уже собирались положить его в могилу, когда плотник Фернандеш попросил нас остановиться. Он хотел снять с Эчеверрии пояс.

– Нет, – распорядился отец Ансельмо.

– Но ему он уже не понадобится, – возразил Фернандеш. – Какой в этом вред?

Он снял пояс с Эчеверрии и отнес его в деревню, где обменял на еду.

Эта сделка стала еще одним постыдным поступком в череде тех, которые мы совершили, приняли и научились забывать. Вскоре все начали обменивать мелочи, принадлежавшие покойникам, – шляпы, сапоги, четки, обосновывая это тем, что, если кому-то из нас суждено умереть от больного живота, остальные должны хотя бы попытаться выжить, чего бы это ни стоило. Даже когда имущество от покойников закончилось, живые не оставили эту привычку. Дорантес отдал свою шпагу, Кастильо – перчатки, Диего – свою коллекцию резных птиц, а я – свои бесценные сандалии.

Болезнь распространилась среди капоков с ужасающей скоростью. Я помню, как в одну неделю они похоронили десятерых своих соплеменников. Однажды женщина, потерявшая двоих своих детей, обвинила нас в том, что мы намеренно их заразили. Она без труда восстановила против нас все остальное племя, потому что болезнь уже произвела среди них настоящее опустошение: больные мужчины не могли охотиться, больные женщины не могли нянчить детей, а те дети, кто еще не слег с лихорадкой, ослабели от голода и лишений. Некоторые капоки хотели убить нас, что было бы с их стороны совсем не трудно и даже справедливо, но касик Деленчаван сказал, что, будь мы достаточно сильны, чтобы убивать, то смогли бы и спасти от болезни своих соплеменников.

* * *

Как-то вечером мы разжигали костер, чтобы приготовить ужин, когда вернулся Руис. Он тихо вышел из чащи. Его черная борода так разрослась, что его единственный маленький желтоватый глаз был едва заметен на лице. Грязь и дождь окрасили его одежду в зеленовато-бурый оттенок. Он так упорно настаивал на том, чтобы держаться подальше от капоков, что мы были ошеломлены, увидев его в нашем лагере, где он мог в любой момент встретиться с индейцами.

– Руис! – воскликнул один из нас. – Это действительно ты? Где остальные?

– Они со мной не пошли.

– Почему?

– Не захотели.

– Они вернутся весной?

– Откуда мне знать? Я их не спрашивал.

– Чем вы питались в своем лагере?

– Устрицами.

– Но устричные банки уже почти опустели.

– Мы ели рыбу.

– Рыбу? Где вы достали удочку?

– Мы сделали остроги.

– Мы и не знали, что ты умеешь бить рыбу острогой. Почему ты не вернулся раньше?

– Почему вы задаете так много вопросов?

– Нам просто интересно. Мы тоже хотим рыбы.

– Думаете, я вру?

– Успокойся. Где остальные?

– У них