Игра перспектив/ы - Лоран Бине

отдохнуть, поскольку вид у него был очень усталый. Когда он поспешно скрылся, не взяв картину, молодой Нальдини стал умолять, чтобы я ее показала. Признаюсь, его настойчивость пробудила во мне грех любопытства, присущий моему полу. После ухода незнакомца я пошла в келью и распаковала картину. Вот и все мое признание: кроме любви к Господу, мне знакомо всего одно проявление любовного чувства — любовь к живописи.

Но то, что я увидела, сняв покрывала, привело меня в ступор. Это было бесовское зрелище, рожденное чьим-то одержимым умом, и меня саму увиденное словно околдовало. Из оторопи меня вывело возвращение настоятеля в сопровождении гвардейцев. Я тогда подумала, что он явился за мной и сейчас снова арестует. Придя в ужас от мысли, что это непристойное и кощунственное изображение с моей помощью проникло в стены заведения, слывущего обителью невинности, а не разврата, я решила избавиться от этой вещи и выбросила ее в окно. Следовательно, когда настоятель Боргини предстал передо мной, а точнее, когда я спустилась его поприветствовать, предмета, который он искал, в здании уже не было, его уничтожил поток. Испугавшись, что меня вновь обвинят в каком-нибудь преступлении, я предпочла полностью отрицать в разговоре с доном Винченцо, что имею хоть какое-то представление об этой картине. Когда паводок кончится, может, и найдется покореженная доска, с которой воды Арно смоют краски. Мне, кстати, думается, что Потоп, ниспосланный нам свыше, есть не что иное, как проявление гнева Господня и одновременно средство исцеления от этой нечестивой живописи. Если так, то правосудие свершилось, и, не пытаясь гордиться тем, что послужила его орудием, я рада своему скромному в этом участию.

Клянусь Господом, что изложила все как есть, и молю его светлость о величайшем милосердии: да будет мне даровано право продолжить занятия живописью и позволено вернуться в монастырь Сан-Марко, где я смогу и дальше почитать Екатерину Сиенскую, Господа нашего Иисуса Христа, наш благословенный город и всеми любимого герцога тихо и мирно.

170. Джорджо Вазари — Козимо Медичи, герцогу Флорентийскому

Флоренция, 16 сентября 1557

Все нижеизложенное случилось на самом деле. Могу не боясь заверить в этом вашу светлость, ибо находился там, выполняя возложенные вами на меня обязанности. Я все это видел, и даже больше, но думаю, не будет преувеличением сказать, что я и сам принял активное (хоть и скромное) участие в событиях, о которых теперь должен сообщить вашей милости.

Итак, после того, как Пьеро Строцци в спешке покинул Приют невинных, его заметили в соборе Санта-Мария дель Фьоре, куда я и направился в сопровождении солдат. Двери собора были законопачены изнутри, так что вода поднялась там не выше колен: собственно, поэтому, как и в поисках помощи и защиты Господа, там укрылись сотни флорентийцев, отчего войти туда было непросто и тем более отыскать человека, затерявшегося в растерянной толпе. Несколько часов мы обшаривали каждый уголок нефа, трансепта и всех капелл, удостоверившись, однако, что никакого Строцци там нет. Между тем деваться ему было некуда. Из чего я сделал вывод, что остается единственное возможное укрытие: купол. Я велел шестерым гвардейцам подняться со мной. Когда мы, взбираясь по ступеням, уже приближались к первому круговому коридору, впереди мелькнул силуэт, и принадлежать он мог только нашему беглецу. Я крикнул: «Строцци, именем герцога, сдавайся!» В ответ в нас полетели камни и раздались проклятия, которые я не считаю нужным воспроизводить, могу лишь сказать, что выражали они идеи республиканцев, враждебные Испании, императору, Тосканскому герцогству и семейству вашей светлости. Мы приблизились, это был Строцци. Но едва мы успели перекрыть пути отхода, чтобы не дать ему спуститься обратно, как он, будто по волшебству, исчез с лестницы, ведущей к купольному фонарю. Впрочем, у кудесника, который стоит за этим исчезновением, есть имя: Брунеллески. Вашей светлости известно, к какому трюку прибег архитектор, когда строил чудо, возвысившееся над Флоренцией, Тосканой и над всем миром: купол Санта-Мария составляют два свода, как две яичные скорлупы, вставленные в оправу так, что внутренняя позволила построить и поддерживает внешнюю без единого кружала; благодаря этой гениальной идее между двумя конструкция-ми есть проход, в который, словно мышь, и шмыгнул Строцци. Понимая, что он хочет оторваться от нас, добравшись до вершины купола, я бросился в погоню с арбалетом, ведь недавние злоключения не только научили меня им пользоваться, но и убедили, насколько это оружие эффективнее по сравнению с мушкетами, которые не отличаются точностью, выстрел из них требует времени, и они боятся воды, что в той ситуации тем более предвещало осечку. Тем временем мои сопровождающие перемещались по коридору, отрезая беглецу все возможности к отступлению, так что деваться ему теперь было некуда. Да только мы не учли божественный дар Брунеллески. Чтобы построить внутренний купол без лесов, он придумал расположить кирпичи елкой, в таком порядке, какой мог родить лишь гениальный ум, как у него: за счет этого кирпичный свод сам себя поддерживает. И вот само это устроение открыло Строцци путь к бегству: он вскарабкался по внутреннему куполу, опираясь на кирпичи, расположенные то горизонтально, то вертикально, как будто лез по выступающей лестнице. Я увидел, как Строцци лезет вверх по своду подобно саламандре, бегущей по стене. Выстрелил, но стрела не попала в цель, а он, взобравшись на высоту примерно в двадцать пять локтей, прыгнул к одному из круглых окон во внешнем куполе и с поразительной ловкостью протиснулся в него всем телом. Преследовать его с арбалетом я не мог, поэтому оставил оружие и в свой черед полез наверх, становясь ногами на кирпичи, которыми вымостил небеса великий Брунеллески. Я тоже добрался до слухового окна и высунулся из него, приподнявшись над куполом. Пришлось балансировать на раме: ноги оставались внутри, а по лицу хлестал проливной дождь, меня слепили молнии, зигзагами разрывавшие флорентийское небо, оглушал гром, от ледяного дыхания потопа все внутри стыло, и тут мне удалось разглядеть Строцци, который скользил по черепичной крыше благодаря ее выпуклой форме и чуть не свернул себе шею, когда склон сделался вертикальным, зацепился непонятно за что, ведь основание купола не опоясывает карниз, каким-то чудом перескочил на крышу северной апсиды, снова соскользнул по одному из аркбутанов и нырнул в пустоту.

В обычный день выжить при таком падении не смог бы ни один человек, так что мы нашли бы тело, разбившееся о мостовую, но вода на улицах поднялась очень высоко, добравшись почти до вторых этажей, и я решил, что надо убедиться в гибели нашего недруга,