Пока не высохнет земля - Фернандо Х. Муньес

тебе… мне плохо даются такие разговоры… я никогда… – У него сорвался голос, и ему пришлось судорожно вдохнуть. – Возможно, ты не поверишь моим словам, но прошлой ночью я не собирался… делать то, о чем ты подумала. Я предположил, что ты нуждаешься в супружеских объятиях, в человеческом тепле… поэтому я сказал, что хочу провести ночь с тобой.

Матильда собралась что-то ответить, но он поднял голову.

– Я не хочу, чтобы ты жила со мной так, не хочу чувствовать твое отторжение и нелюбовь.

– Тогда надо было жениться на женщине, которая любит тебя, Хайме.

Он улыбнулся дрожащими губами, признавая ее правоту.

– Надо было, Матильда, – согласился он вскоре. – Мы оба знаем, в чем заключается долг жены перед мужем, но я больше не приду к тебе, если только ты сама не попросишь. Я надеюсь, что со временем смогу заслужить хотя бы твое расположение, и ты не будешь больше так меня… презирать.

Матильда не жалела о сказанном прошлой ночью, потому что говорила правду, но теперь ей стало совестно, что она выразилась в такой грубой форме. Он отвернулся, и она подошла, чтобы взять его за руку. Он затравленно посмотрел на нее и отвел глаза, не в силах вынести ее взгляда, будто стыдился того, что вызвал в ней такие чувства.

– Прости меня, Хайме, – сказала она. – Я не должна была так говорить с тобой. Ты всегда хорошо обращался со мной, и…

Он поднял руку и посмотрел на нее – в этот раз без той похоти, которую она заметила еще при первой встрече в Ас-Айрасе.

– Эх, Матильдочка! Мужчине с детства говорят, что единственное, что имеет значение, – это его собственное счастье. Какая чудовищная жестокость! – Сказав это, он растворился в коридоре, как печальный жених, которого оставили перед алтарем.

Она закрыла двери музыкальной гостиной, подошла к инструменту и, вновь видя перед собой лица погибших родных, чувствуя, как постепенно размывается образ дона Рамиро, начала играть вариацию Вивальди в соль миноре, переложенную для фортепиано. Вдруг Матильда почувствовала, что, несмотря на глубокую скорбь, что-то в ней ожило.

* * *

Ирия встала с кресла. Она превратила один из залов Карбальейро в личный кабинет до восстановления Ас-Айраса. Комнату она выбрала из-за окон высотой в три человеческих роста, ведущих в маленький огороженный садик, который теперь принадлежал только ей. Ирия велела обшить половину стены дубовыми панелями с инкрустацией; добавила для уюта два ковра превосходной работы, поставила рабочий стол – три на два метра – напротив одного из каминов.

Сейчас нотариус, некий сеньор Силас, заканчивал зачитывать завещания Себастьяну Ордасу, представлявшему Баси, дону Федерико Сальмону, адвокату дона Хайме, явившемуся от лица Матильды, и дону Марселино – главной загадке, над которой ломала голову Ирия. Нотариус, мужчина с густой бородой с проседью, едва поместившийся в кресло из-за своих немаленьких размеров, не без труда поднялся на ноги. Первое завещание, написанное Доситеу, не содержало в себе ничего неожиданного: все его земли, виноградники и скот переходили Ирии, поскольку других детей у него не осталось. Но завещания Амаро и Кристины ее удивили. Они распределяли свое состояние в равной мере между оставшимися детьми, Баси и Матильдой, а треть уходила этому Марселино. Любимой сестре, Ирии, они позволяли забрать на память любые свои вещи. Однако дона Марселино его доля, кажется, не устраивала; по мере оглашения завещания он все сильнее багровел от возмущения.

Дон Федерико, адвокат дона Хайме, одернул сюртук, сочтя процедуру законченной, и протянул руку Ирии. Она крепко пожала ее.

– Рада встрече, дон Федерико. Передайте моей племяннице, что я скоро напишу ей.

– Разумеется, сеньора.

Ирия позвонила в колокольчик, и дон Косме появился в дверях, чтобы проводить гостя.

Лицо мужа Баси, дона Себастьяна Ордаса, отражало теплоту, которой полностью лишен его отец; он вежливо ждал своей очереди. Тем временем в глубине комнаты нервно расхаживал дон Марселино, неотрывно глядящий в сад. Дон Себастьян подошел к Ирии, держа свою копию завещания, и осторожно поцеловал ей руку.

– Сеньорита Ирия, рад был видеть вас снова, – искренне сказал он.

– Я тоже рада встрече, дон Себастьян. Передавайте привет родителям и скажите Баси, чтобы навестила меня… Прошу прощения, приходите оба, когда вам будет удобно. Можно даже без предупреждения.

– Благодарю, сеньорита Ирия. Я передам ваши слова. При иных обстоятельствах Баси приехала бы сама, но после похорон она заперлась в своих покоях и не выходит, как бы я ни упрашивал. Я волнуюсь за нее. Возможно, будет лучше, если вы навестите нас.

– У меня сейчас много дел, как вы понимаете, но я приеду хотя бы для того, чтобы прервать ее затворничество. Племянницы – все, что у меня осталось.

– Держитесь, – сказал дон Себастьян, коснувшись ее руки. – Вы невероятно сильны духом, и этой трагедии, как бы ужасна она ни была, вас не сломить.

Она кивнула, отпуская его; он откланялся, поцеловав ее руку. Дон Марселино, остававшийся в глубине зала, потирал ладони со все возрастающей нервозностью. Одергивая лацканы видавшего виды сюртука с претензией на респектабельность, он украдкой наблюдал за ними, как пугливый хорек, и ждал, пока дон Себастьян уйдет.

– Дон Марселино, – начала она, – я рада встре…

– Мы так не договаривались, слышите? Мы так не договаривались, – перебил он.

Ирия выждала какое-то время, прежде чем ответить.

– Боюсь, я вас не понимаю.

– Ваш брат, Амаро, оставлял мне половину своего состояния, половину… Не треть. Всю свою жизнь… И вот те раз.

Ирия помолчала еще немного. Она не имела ни малейшего представления, почему дон Марселино решил, что Амаро – и Кристина, с которой он даже не был знаком, – должны оставить ему половину своего личного состояния. В любом случае этому типу не следовало выступать с требованиями. Дон Марселино, обманутый в своих ожиданиях, обернулся, заламывая руки.

– Вы не представляете, сеньорита Ирия, на что я могу быть способен, чтобы получить свое.

Она выгнула бровь.

– Это угроза?

– Предупреждение, – ответил он. – Дело в моем характере. Я не терплю несправедливости; не сомневайтесь, я могу причинить много горя вашей семье. Поговорите с племянницами и отдайте то, что мне причитается.

Ирия смотрела на него, слегка поджав губы. Ее охватило сильное желание пинком вышвырнуть этого типа из дома. Она изобразила сговорчивость, хотя видела в этом человеке мерзкое насекомое, которое следует раздавить за проявленную дерзость. Комната, окутанная печалью и исполненная некоторой торжественности во время оглашения последней воли ее брата и невестки, вдруг помрачнела, и воздух сгустился. Ирия оставалась невозмутимой, изучая глазами безвкусно одетого человечка с порозовевшими щеками, маленьким ртом и остроконечной бородкой. Она