Пока не высохнет земля - Фернандо Х. Муньес

молча смотрела на него, как когда-то смотрел отец, заставляя собеседника изнывать от внутреннего напряжения. Ирия видела перед собой человека жалкого, казалось, что вся его жизнь была чередой неудач, с которыми он ничего не мог поделать. Ее безмолвие явно встревожило дона Марселино; она медленно подошла к нему, слегка скривившись и сверкнув глазами.

– Послушайте, дон Марселино, я не знаю, кто вы такой и что вас связывало с Амаро, и мне все равно. Больше вы ничего не получите. Делайте, что сочтете нужным, но, прежде чем сыпать угрозами, имейте в виду: если вы причините вред моим оставшимся близким, – она позвонила в колокольчик, – больше не сможете называть себя мужчиной. И да, это угроза.

Дон Марселино дернулся и побледнел; слова Ирии придавили его тяжелым камнем. Очевидно, он никогда прежде не получал отповедь от женщины. У него волосы встали дыбом от страха и гнева; он попытался выпрямить сутулую спину, чтобы выстоять под натиском Ирии. Ей стало смешно от того, что такой мужичонка пришел требовать, чтобы она пошла против последней воли брата. Дон Марселино вскинул острый подбородок и попытался заговорить, но выдавил из себя только невнятный лепет. Дверь кабинета открылась: на пороге стоял старший лакей Висенте. Дон Марселино глотнул воздуха и покачал головой, будто силился стряхнуть с себя груз выслушанной тирады, и торжественно поднял палец.

– Вы еще обо мне услышите, сеньорита Кастронавеа.

– Сеньор собирается уходить, Висенте. Будьте так любезны, проводите его, – сказала Ирия. – Рада встрече, дон Марселино.

Ирия неотрывно следила, как удалялся этот человек, за которым тянулся шлейф раздражения. В нем не осталось ни следа той легкости и любезности, с которыми он пересекал порог; теперь он надулся, как шарик, как разочарованный ребенок, ждавший другого подарка на день рождения. «Не понравился ему подарочек», – подумала Ирия. Она развернулась и опустилась в кресло за столом. Интересно, как началась эта дружба «карточных дней». По неизвестной ей причине Амаро с Кристиной оставили этому типу такую же долю, как своим детям. Ирию беспокоило не то, что он заявился сюда с таким важным видом, и даже не то, что он потребовал половину состояния; ее волновало, почему он считал себя прямым наследником. Как бы там ни было, чутье подсказывало, что нельзя махнуть на произошедшее рукой. Марселино Видалю явно было чем угрожать, иначе он не стал бы этого делать. Как только вернется Пятая, и так уже сильно задержавшаяся, она велит ей послать доверенного человека проследить за доном Марселино и разузнать о нем побольше. А Ирия тем временем напишет дону Хенаро Гарсии, рано овдовевшему врачу из Монфорте-де-Лемоса и завсегдатаю «карточных дней», и спросит, что из себя представляет этот дон Марселино.

Ирия удобнее устроилась в кресле и задумалась, как поступил бы отец. Разумеется, он распрощался бы с таким человеком, предупредив его о последствиях, как это сделала она; что-то подсказывало ей, что отцу не раз приходилось сталкиваться с подобным. «Отец хранил столько тайн, о стольком молчал», – подумала она. Она попыталась подавить вновь всплывшие воспоминания о погибших. И все равно в горниле ее души горе мешалось с яростью; она была так безутешна в новой своей жизни, так зла на Господа за то, что разом отнял у нее родных. Иногда она вдруг обращалась к Андре, будто он все еще расхаживает по галереям дома, и тогда ее охватывало бесконечное безразличие ко всему на свете. На рассвете, лежа в кровати, на несколько мгновений она позволяла себе сдаться, не желая выпутываться из простыней, не желая слышать пробуждавшийся снаружи мир, не желая покидать убежище постели, где ее окружали образы Андре, отца, Амаро, Кристины. Потом появлялась Ирия неукротимая, обитавшая в глубине ее горных долин, и вынуждала ее выйти из спальни и нырнуть в повседневные дела: горе ее немного стихало, и помимо собственной воли она забывала о своих печалях. «Моя скорбь – все, что осталось от них», – говорила она себе, зная, что, хотя она и не хочет отпускать горе своих потерь, сила духа рано или поздно заставит ее это сделать.

Глава 18

Баси в полной апатии рухнула на кровать, изнуренная горем, лежащим на душе тяжким грузом. По своей природе она не была предрасположена к длительным страданиям. Поэтому перед лицом жизненных трагедий она предпочитала отворачиваться от них и до последнего не замечать собственной боли, пока не закончатся силы. Но все же смерть родителей и деда причинила ей слишком много горя, и временами ей не удавалось сдержать слез. Не только из-за гибели близких и ее обстоятельств, но и потому, что беда пришла, когда ее изгнали из семьи. Она говорила себе, что надо было сделать все иначе, наверное, быть к ним добрее. Но всякий раз она приходила к выводу, что это все фантазии и противостоять отцу с дедом по-доброму было бы невозможно. Последуй она их указаниям – и вышла бы замуж неудачно, утратила возможность поехать в Мадрид и войти в высшее общество.

Себастьян, поправлявший расшитый золотой нитью жилет с серебряными пуговицами, вопросительно посмотрел на Баси, чтобы узнать ее мнение по поводу покроя. Она рассеянно улыбнулась: горе отбило у нее желание притворяться, но она кивнула, давая понять, что жилет сидит отлично. Он отвернулся и принялся приглаживать волосы. С самой их свадьбы Себастьяна охватила одержимость: он всегда должен выглядеть идеально, быть самым привлекательным мужчиной на свете. Баси знала, что он старается ради нее. «Мог бы уже кончить прихорашиваться и увезти меня в Мадрид, – подумала она. – Матильда вон вышла за старую развалину, а живет в особняке и ходит на любые приемы, какие душе угодно». Когда они с Себастьяном обсуждали это, он только головой покачал, сказав, что нужен отцу здесь. Его отношения с доном Исидро улучшились, и, поскольку отец уступил ему со свадьбой, Себастьян считал себя обязанным как-то отплатить ему. «В этом году нет, но в следующем мы можем провести весь сезон в Мадриде», – сказал он. Устав слышать отказ за отказом, она применила другую стратегию: теперь, после смерти родных, ей жизненно необходимо было выбраться из Галисии и сменить обстановку. Только тогда Себастьян согласился. Он попросил Баси дать ему неделю, чтобы привести в порядок новую свинцовую шахту, которую они открывали в Астурии, после чего они немедленно отправятся в путь. Выполнив первую часть плана, Баси уже ломала голову над тем, как бы добиться переезда в Мадрид.

– Как я выгляжу, милая? – спросил он, набрасывая сюртук.

– Ты у меня самый красивый, любимый, –