Пока не высохнет земля - Фернандо Х. Муньес

Они с Беробрео подползли к огромному камню в полтора человеческих роста высотой и в четыре шириной. Он вполне сойдет для ее плана. Пятая дождалась, пока сумерки окончательно сгустились и скрыли ее от чужих глаз. Всего один из шестерых, дон Орасио, оставался настороже, охраняя лагерь, пока остальные болтали попусту. Он, зараза, курил трубку под кустом, в тени столь глубокой, что даже волку непросто было бы разглядеть его. Пятая улыбнулась. Она спокойно выдохнула и начала подготовку. Достав карабин, она взвела курок. Затем она расстегнула кобуру с пистолетом и положила рядом топор. Тогда она безмятежно представила себе лица этих несчастных, когда их настигнет смерть. Она опять улыбнулась и, захваченная восторгом, едва не расхохоталась во весь голос. Беробрео лизнул ее в лицо: ему тоже не терпелось отведать крови. Пятая присела на корточки, вознесла краткую молитву забытым богам этих гор и выпустила на волю внутреннюю ведьму.

* * *

Орасио еще раз втянул в себя дым и медленно выдохнул его в ночную мглу. Жаль, что адвокатишке удалось сбежать от них. Если бы не это, они бы уже все уладили. Один лакей семьи Кастронавеа несколько месяцев подслушивал беседы господ, причем с большим энтузиазмом. В первую очередь за вознаграждение, достаточное, чтобы развязать язык любому, но, по словам дона Исидро, еще и из-за старой обиды на патриарха. «Старик ясно сказал сеньорито Андре, что не собирается рассказывать ни о чем ни Пятой, ни Ирии, пока те не вернутся из запланированной поездки, чтобы не омрачать праздника», – сообщил им лакей, открывая черный ход в имение. Поэтому дон Исидро решил пощадить четырех женщин: сеньор гордо считал себя человеком практичным и рассудительным и не любил проливать кровь без необходимости. Нужно было только дождаться отъезда обеих внучек, Ирии де Кастронавеа с ее чудаковатой управляющей, а затем – нарисованная карта дома, открытая дверь… План был довольно прост. Однако случилась неожиданность: юноше удалось сбежать, и завершение дела откладывалось на неопределенный срок. И все же Орасио по-прежнему доставляла некое удовольствие работа в поле, охота на человека. Его люди, бывшие солдаты, ощущали этот привкус во рту с самого начала погони. Как и он сам. Не чувствовал его только Матиас, которому Андре де Кастронавеа разбил голову; до сих пор было неясно, выживет ли он.

– Адвокатишка мог сбежать в сторону Барранко-Рубьо, – сказал Нуньо, другой его человек, могучий, как бык. – Если так, больше ему от нас не скрыться.

– Надо признать, для книжного червя он неплохо ориентируется в горах, – добавил Кальдерон, устремив вдаль цепкий взгляд разведчика. – Двинемся туда завтра на рассвете.

Орасио только кивнул. Он посмотрел на Бласко, человека с жестким и непримечательным лицом, ослепшего на один глаз от картечины карлиста, и заметил в его взгляде злой огонек. Он сильнее всех хотел поймать юнца Кастронавеа и вспороть ему брюхо за то, что он сделал с его братом, Матиасом; в молчании Бласко слышалось что-то угрожающее. Как бы там ни было, нанести последний удар имеет право любой – таков негласный закон в их кругах.

– Когда мы найдем его, Орасио, помни: он мой, – сказал Бласко, беспрестанно поглаживая рукоять ножа.

Орасио кивнул.

– Если найдем его завтра, заплачу вам с лихвой.

При этих словах все посмотрели на него с жадными ухмылками. Орасио снова закурил, когда вдруг собаки подняли головы и заворчали. Орасио насторожился. Он подумал, что, возможно, какая-то змеюка или иная тварь неосмотрительно подобралась к костру. Вдруг что-то шевельнулось в густом кустарнике над каменной глыбой неподалеку. Собаки исступленно залаяли, будто предвещая грядущий конец света.

– Эй вы, сукины дети! – донеслось из кустов. – Я Пятая, дочь матери-земли и ее сила; я давняя спутница смерти – и сегодня я привела ее к вам!

И лишь тогда пламя осветило худую и жилистую фигуру Пятой: она стояла на булыжнике, надвинув на глаза монтеру, опустив ствол карабина на плечо и спрятав вторую руку за спиной. Взгляд у нее был такой обезумевший, что любого бы вогнал в дрожь и лишил всякого мужества. Все тут же вскочили на ноги; Орасио стал озираться, решив, что сумасшедшая пришла не одна.

– Нет здесь никого больше, тряпка! – заявила она, презрительно выплюнув последнее слово. – Довольно и одной меня; этого хватит, чтобы порешать вас, окаянных.

Орасио переглянулся со своими людьми, и они заулыбались: она, видать, спятила, раз вышла одна против четырех охотничьих собак и шестерых опытных солдат.

– И что ты прячешь за спиной, девка? – спросил Бласко.

– Вашу эпитафию! – И, крикнув это, она выбросила руку вперед и швырнула в них связку динамита с горящим фитилем, а сама тут же тенью шмыгнула за глыбу камня.

Никому из его людей не удалось отбежать на достаточное расстояние. Орасио едва успел отскочить в сторону, как его захватило волной; угли брызнули ему в лицо, пальцы левой руки оторвало от тела, гордость рассыпалась пылью пороха. Замерев в воздухе, он рухнул на камни, отлетел от них сломанной куклой с измочаленными ребрами. Когда его наконец перестало мотать, Орасио поднял голову, оглушенный, с гудящими барабанными перепонками, не различающий, где верх, где низ. На земле лежали, уже не дыша, разорванные в клочья собаки с широко распахнутыми пастями. Чуть поодаль он разглядел в свете луны и тлеющих углей костра стонущего Бласко, потерявшего руку. Рядом с ним шарил по земле в поисках карабина наполовину ослепший Кальдерон, оставляя за собой след крови, хлещущей из его туловища; Нуньо бессмысленно шевелил руками, походя на живого мертвеца. Вдруг из зарослей донеслись душераздирающие вопли двух оставшихся людей Орасио, но выстрелы из карабина и пистолета заставили их замолчать навеки.

Пока Орасио силился подняться на ноги и снова падал от чудовищного головокружения, появилась Пятая с топориком в руке, хохочущая и кричащая что-то по-галисийски, будто одержимая демонами. Как исчадие ада, бесноватая одним безупречным движением разрубила Бласко грудину. Тот едва успел приглушенно вскрикнуть, прежде чем потерять и голову, и смелость под треск своих дробящихся костей. Орасио пополз по-змеиному, пеленая окровавленную ладонь, на которой не осталось пальцев, и пытаясь нащупать пистолет в кобуре под мышкой. Где-то в стороне настал черед Нуньо: едва он схватился за ружье, как Пятая наступила ему на руку.

Звук выстрела растворился в ночи.

– Куда это ты собрался, храбрец? – поинтересовалась она, ударив Нуньо по лицу обухом топора. – Вы пожалеете о том дне, когда сожгли все, что мне дорого, проклятые выродки!

Она расхохоталась. Нуньо вскрикнул и обмяк бесформенным мешком мяса и костей, когда Пятая расколола ему топором череп,