Пока не высохнет земля - Фернандо Х. Муньес

быстро заснул, потом наполовину проснулся, услышав далекий волчий вой. Он машинально пошарил рукой по полу в поисках пистолета, но не нашел его. В этот миг он проснулся окончательно и попытался обнаружить пропажу. Ножа на месте тоже не оказалось. Встревоженный Андре подскочил и лишь тогда почувствовал чужое присутствие в глубине пальясо.

– Кто здесь? – спросил он дрогнувшим голосом.

Никто не ответил. Вдруг в темноте вспыхнул маленький огонек трубки, высветивший силуэт. Андре испуганно отпрянул, будто мог сбежать через стену хижины. Из тени выплыло лицо Пятой. Она напоминала одну из «Мрачных картин» Гойи: веснушки засохшей крови, жесткий излом губ, способный внушить ужас даже самому отпетому храбрецу.

– Не бойся, это я.

Андре не представлял, что ей ответить: поблагодарить ее или устыдить за то, что бросила его одного почти на три недели?

– Не знал, что ты куришь трубку, – наконец сказал он.

– Это трофей.

Андре догадался, что прежний владелец трубки плохо кончил.

– Ты, наверное, хочешь ночевать в своей…

Пятая поднялась на ноги, приблизилась к Андре, по-матерински безмятежно положила руку ему на грудь, чтобы он не вставал с постели. Затем она посмотрела на него своим стальным взглядом, и Андре понял: несмотря на всю свою суровость и отстраненное молчание, единственное, чего желает Пятая, – это защитить его. Он да Ирия – вот и вся семья, что у нее осталась.

– Лежи. Завтра при свете дня я осмотрю твои раны, и, если будешь в состоянии, поедем в Карбальейро.

– Я так понимаю, это безопасно.

Пятая ничего не ответила, только пыхнула трубкой, подошла к скамье у двери и оперлась о нее. Андре еле заметно кивнул и откинулся, но вдруг заметил стежки у ее ключицы. Новый боевой шрам. Андре спросил себя, сколько их на ее твердом, как гранит, теле – отметин, оставленных судьбой, полной борьбы не на жизнь, а на смерть?

– Ты ранена.

Она покачала головой и поджала губы, давая понять, что рана не стоит его внимания. Андре закутался в одеяло, и они продолжили молча смотреть друг на друга, будто время в хижине остановилось и ночь замерла. Она глядела с безграничной силой в глазах, брызгами засохшей крови на руках и довольной усмешкой на устах. Он с восторженным изумлением взирал на воплощенную дикую мощь природы.

Андре показалось, что Пятая словно насытилась, поглотила все, что попалось ей на глаза, после длительного голодания. «Это долго не продлится, – подумал он. – Таким людям всегда мало». Он выдохнул и сказал себе, что завтра наконец покинет свою темницу.

Рассудок поплыл, и, несмотря на скопившуюся в душе боль, Андре почувствовал себя лучше. Его окутало счастье при одной только мысли, что скоро он будет с Ирией. Он знал, что встреча не исцелит его горя, но в возвращении и воссоединении с Ирией ему виделась возможность обрести утешение, хоть немного смягчить боль от утраты. «Нас, людей, вечно терзают какие-то страсти, не подвержен страстям лишь тот, кто уже мертв», – подумал он. Андре закрыл глаза и провалился в жестокий предрассветный сон. Напоследок он снова ощутил присутствие Пятой, услышал, как она выдохнула табачный дым, и невольно почувствовал себя в безопасности, как малое дитя, уснувшее на руках у матери.

Глава 20

Корделия допила шоколад и бросила взгляд на Исидро, заискивающего перед приехавшими из Бельгии партнерами. Она, как обычно в подобных случаях, прохаживалась по залу, одаривая всех улыбкой – однако более скупой и натянутой, чем всегда. Корделию сложно было вывести из душевного равновесия, ведь чужие переживания мало ее заботили. Но отъезд Себастьяна стал исключением из правила. Они с Исидро недооценили собственного сына. Едва он перешел из рук родителей в объятия темпераментной жены, как решил взбунтоваться против них. Но приходилось признать: несмотря на печаль и гнев – невыносимо думать, что она утратила всякое влияние на сына и что он к тому же в Мадриде, – Корделия все же была счастлива, что Себастьян сумел проявить храбрость.

Однако сейчас за ее ярким образом – приталенное красное платье из тафты и венчавшая прическу бриллиантовая диадема – скрывалась боль. Корделия остро ощущала разлуку с сыном, как только может мать, от которой отдалилось дитя. Исидро все воспринимал иначе: уязвленная мужская гордость позволяла ему легче перенести потерю. Но Корделия хотела только, чтобы ее мальчик вернулся. «Сделай так, чтобы он вернулся, Исидро, это самая важная битва в нашей жизни», – почти потребовала она. Исидро пыхнул гаванской сигарой и погрузился в чтение газеты, повествовавшей об очередных волнениях вокруг правительства ее величества. Чуть погодя он ответил, будто все это время обдумывал ее слова: «Оставь это мне. Я уже занимаюсь этим вопросом».

Корделия последовала совету мужа, как и всегда, когда речь заходила о делах, грозящих бурными подводными течениями. Она отбросила беспокойство, убеждая себя, что Исидро все исправит, но в этот раз, в отличие от прочих, она то и дело ощущала, как на душе скребут кошки.

– Вы необычайно прекрасны сегодня, донья Корделия, – сделал ей комплимент Йоханн Миттендорфер, выходец из аристократического прусского рода.

Она сверкнула своей самой ослепительной улыбкой, способной обезоружить любого мужчину, и позволила поцеловать себе руку.

– Благодарю, дорогой. Вы прирожденный льстец. Я, право, не столь блистательна.

Он мелодично рассмеялся и подал ей руку, чтобы прогуляться по залу. Только она взяла его под локоть, как на их пути вырос ее дворецкий, Карлос Бенавидес; поприветствовав их, он шепнул ей на ухо:

– Сеньора, серьезный вопрос требует вашего внимания.

Нахмурившись, Корделия вежливо попрощалась со своим спутником и вышла из зала в сопровождении слуги. Она мельком встретилась взглядом с мужем, давая ему понять: что бы там ни случилось, она разберется со всем сама. Встреча с бельгийцами была чрезвычайно важна для Исидро, и лучше сейчас его не беспокоить. Поэтому Корделия заранее предупредила слуг, чтобы при любых трудностях они обращались к ней.

Как только они покинули зал, дворецкий прочистил горло и жестом указал Корделии, чтобы она проследовала в комнаты слуг.

– Дело в сеньоре Сальватерре, он тяжело ранен.

Она приподняла бровь.

– Что произошло?

– Не… не могу сказать. Мы нашли дона Орасио в каретнике на заднем дворе, он просил помощи. Я послал за врачом.

– Вы все правильно сделали.

– Он все время твердит, что ему срочно необходимо поговорить с доном Исидро.

Они спустились с господского этажа на нижний и направились в одну из спален. У порога толпились перешептывающиеся слуги; дворецкий велел им вернуться к работе и не совать нос не в свое дело. Корделия зашла в комнату