Пока не высохнет земля - Фернандо Х. Муньес

– Простите, что вы сказали? – переспросила она на случай, если ослышалась.

– Мне пришло письмо от нотариуса, извещающее о том, что я должен быть на оглашении завещания, которое состоится в имении Карбальейро через два дня.

Ирия оставила свое мнение при себе, молча глядя, как этот тип, словно явившийся после ночной гулянки голодных поэтов, удаляется шаркающей походкой, под стать его потертому костюму. Этот Марселино должен был быть на очень короткой ноге с ее братом, чтобы тот что-то оставил ему. Ирия отвернулась, несколько взволнованная, и снова погладила мемориальную доску Андре. Она попыталась вернуться мыслями к прощанию с ним, но внутренний голос не давал ей сосредоточиться – видимо, жизнь берет свое – и шептал, что появление здесь этого типа и его слова о завещании были тщательно продуманы. Дон Марселино дождался конца церемонии, чтобы представиться, и, если чутье ее не подводило, в его истории про дружбу с Амаро было что-то мутное, но что – она не знала. Неспособная теперь попрощаться с покойными, со своим Андре, она сказала себе, что вернется на кладбище и навестит родных позже, зная, что не сделает этого никогда. Она опустила маленькую черную тюлевую вуаль, закрепленную на шляпке, и почувствовала, как мучительная утрата Андре вновь легла ей на плечи. Она вышла из усыпальницы, заперла ее на ключ, вручила его смотрителю и направилась к пролетке, понимая, что все самое страшное и трудное только начинается. Она потеряла близких и родной дом, и ей теперь предстояло научиться жить на свете без своего короля.

* * *

Андре очнулся, почувствовав, что его снова тормошат. Проморгавшись, он разглядел высокую, худощавую фигуру, склонившуюся над ним и подносившую к его губам отвар из кореньев, обжигавший горло с каждым глотком. Он уже видел ее между приступами горячечного бреда. Первый раз угадав ее присутствие, он тут же подумал, что убийцы выследили его и вот-вот отправят на тот свет. Он заметался, отполз назад, вскинув руки; в груди закололо, напомнив, что раны еще не зажили.

– Тише, мальчик, – сказала фигура. – Это я, Пятая.

– Пятая… – обессиленно откликнулся он и вновь погрузился во тьму.

Неведомый океан увлек его за собой. Каждый день его тянули на дно треск горящего дерева, скользящие по сухой коже скорпионы, зловещие улыбки, от которых душа уходила в пятки. Открывая глаза, Андре видел лишь туман, в котором растворялся силуэт Пятой. Затем его снова затягивал водоворот смятения, гротескных картин, окровавленных лиц, криков, зубного скрежета и звона стали. Он плыл против течения, спасаясь от огня, сжигавшего его дотла, пока наконец не оказался перед обгоревшими лицами деда, отца, матери, Амиля. Искаженные, с лоскутами обожженной кожи, они смотрели на него с другого берега, раскрывали рты в страшных гримасах, будто хотели сказать ему что-то важное и невыразимое. Андре пытался разобрать слова, но шум пламени был так силен, что он чувствовал лишь жжение по всему телу, будто он был одной сплошной язвой, из которой выдавили гной. Меж явью и помрачением он видел Пятую, дававшую ему попить отваров по старинным рецептам, клавшую камни ему на грудь, смазывавшую раны смесью меда, лаванды и лимона и тайными бальзамами былых веков, древнего мира, столь далекого от Андре. Он балансировал на краю обрыва, скакал во времени между ночью и днем, он бродил в дыму и огне, бороздил море тумана, не зная, куда идти, пока не услышал голос Пятой, выведший его из пещеры.

– Пей, – велела она.

Он почувствовал на губах терпкий и древний вкус: смесь чеснока, лука и апельсина, диких ягод и древесной трухи, настоявшихся с неизвестным, новым для Андре ингредиентом. Он сделал всего пару глотков, но ему показалось, что тысячу. И снова он бежал по берегу реки, кожей ощущая дыхание водопада; он исполнил свою детскую мечту и полетел между дубовыми и каштановыми кронами. Тело будто перестало существовать, и он парил вдали от всего, вдали от скорби и потерь. Он захотел проведать Ирию и увидел ее, рыдающую на руинах имения, пропускающую пепел сквозь пальцы, безутешную в своем горе; увидел Пятую, своими старинными средствами отгоняющую смерть от тяжелораненого; увидел Матильду, плачущую, когда дон Хайме накрывает ее своим телом, шепча что-то мерзко-похотливое; увидел Баси, выходящую замуж в безжалостном одиночестве; увидел мертвых, для которых больше не будет светить солнце, их недвижимые, обугленные тела под могильными плитами, носившими их имена: дон Доситеу, дон Амаро, дон Амиль и донья Кристина, их милая матушка. Андре не почувствовал гнева, только бесконечную усталость, глубокую меланхолию, расползающуюся по телу, вновь потяжелевшему, несовершенному, и дух его пристал к плоти, взмокшей под грузом пытки – телесной и той, что изводила его душу осознанием, что он потерял большую часть своей семьи. Так бредил он во мгле ночей, плутая по непроглядной тьме дорожек, вымощенных раскаленными черными углями, пока Ирия не поцеловала его в губы и не шепнула на ухо: «Ты должен жить ради тех, кто умер». Затем опустилась тишина.

Он потихоньку разлепил веки и почувствовал облегчение, будто сбежал из пасти чудовищного зверя. Поняв, что валяется на лежанке, оглядел хижину. Дверь и окно были открыты. Часть пальясо была выделена под хлев, там виднелись связки соломы для овец, козы и кобылы. В сторонке находился курятник. Андре попытался сесть, но в груди закололо с такой силой, что сразу стало ясно: до исцеления еще далеко. Он ощупал себя и обнаружил влажные повязки на ногах и груди. Воспаленный порез над бровью был зашит шелковой нитью. В этот момент на пороге появилась Пятая и так и осталась стоять четко очерченным силуэтом, рассматривая Андре. Следом в пальясо зашел могучий пес Беробрео, подбежавший к Андре и лизнувший его руку.

– Здравствуй, мой хороший. – Андре погладил пса по голове, и тот сел на задние лапы, а затем повалился на бок.

Управляющая ничего не сказала, лишь поприветствовала Андре кивком и направилась к курятнику, откуда извлекла несколько яиц.

– Спасибо… – пробормотал Андре.

Не изменяя своей молчаливости, Пятая мельком посмотрела на него и подошла к маленькой чугунной плите по ту сторону жилища. Она подбросила дров, чтобы разогреть располагавшиеся в верхней части конфорки. Андре помнил эту плиту: это был подарок деда, и им пришлось тащить ее сюда на воловьей телеге. Андре попытался встать, но Пятая предостерегающе зыркнула на него с огнем в глазах и покачала головой. Андре кивнул и снова растянулся на лежанке. Пятая поставила на огонь кастрюлю с