Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Quién limpian mi cuarto manana[78]? спросил он, выпалив на одном дыхании вопрос, который неправильно переводил в уме всю дорогу.

Среди женщин поднялась древняя робкая рука. — Yo[79], ответила ее хозяйка, уронив руку. Они поднялись перед ним одна за другой.

— Нау visto una manuscripta aqin?[80] Слово manuscripta Отто придумал. Одной из побед его пребывания здесь стал успешный отказ выучить больше где-то тридцати неправильных произношений местных слов.

— Que dijo?

— La manuscripta de mi playa[81], сказал Отто с напором. Он знал, что, добавляя «а», можно удовлетворительно перевести любое английское существительное. Дамы пребывали в немалом недоумении. Он повернул от их двери и направился к себе. Они последовали за ним.

— Que dijo de playa?[82] спросила одна, увлеченная тайной человека, ищущего пляж. Никто не пытался ей отвстить. Они топтали землю в молчании. У себя в комнате Отто повернулся к той, что призналась в уборке. — El esta para la mâquina, сказал он, показывая на пишущую машинку. — Esta manana[83].

— Perdido, сказала одна женщина, довольная, что что-то потерялось.

— Si, perdido[84], сказала другая равно удовлетворенно. Заглянула под матрас.

— Que cosa?[85] отважно спросила обвиняемая.

— Papel, ответил хозяин. — Papel que yo escribo mi playa al mâquina, закончив победоносной несуразицей. — Mi playa[86], повторил он угрожающе.

— Es muy misrerioso, сказала одна из женщин.

— Si…

— Muy mistcrioso[87], повторила третья, пока четвертая отпустила матрас (где прятала бы сама) и молча стояла, дивясь на человека, потерявшего пляж в этой самой комнате.

— Titulito[88] «Тщета времени», не унимался Отто.

— No entiendo[89], ответила старшая с беспомощным вызовом.

— «Тщета времени», повторил он громче. — La Vanidad del Tiemplo, твою мать, чуть не прикрикнул он. Безграмотные, безграмотные старые дуры. Он поискал карандаш, не нашел, продолжил. — Tiene una… una[90]… Он изобразил, будто что-то пишет в воздухе. — Рог escribo[91].

Одна протянула ему карандаш. — Un lâpiz, senor? спросила она. Lâpiz, ну разумеется; хотя любой же видит, что это карандаш. Он взял его и написал большими буквами ТЩЕТАВРЕМЕНИ.- Mucho papel[92],сказал он.

— Aïe… сказала старшая с озарением. — Рего si, si senor[93], со счастливым облегчением. Она имела неловкость знать эту стопку бумаги.

Однажды ей сказали, что это mucho importante[94], и она ежедневно с осторожностью смахивала пыль с титульной страницы: для нее эти слова были такими же незабываемо бессмысленными, как легенда о крупнейшей местной Деве на латыни. — Aqui esta, сказала она, потянувшись к груде белья на полке. — Lo pusé aqui cuando empacaba, todo estaba tan revuelto que tuve miedo de que se perdiera, о se ensuciara[95]… выдала она, как показалось, одним словом дикого облегчения.

Тяжело дыша, Отто взял ее, бормоча: — Gracias, gracias, senoritas[96] не отрывая глаз от драгоценного свертка. Четверка улыбнулась, пробормотала — Nada, de nada, senor[97], и пошлепала в дверь, где сгрудилась вокруг оправданной в поисках объяснений.

Он перенес кипу чистой бумаги на кресло. Слова были прекрасны. Слова были прекрасны сами по себе. Его почерк в разрозненных аккуратных примечаниях на полях, чтобы придать рукописи небрежный вид, — прекрасен. Он почитал знакомое наугад, улыбаясь самому себе. Каждая страница — прекрасна, кроме той, которую придется перепечатать, он убил на ней таракана. А может, и в этом есть свой стиль, в этой темной кляксе. В Центральной Америке водятся (хотя сам он их никогда не видел) тарантулы. Или черные вдовы? И остается ли от черной вдовы бурая клякса?

Потом он поднял лицо к пустой двери. Подобострастной улыбки как не бывало. С поднятой левой бровью, влажными, приоткрытыми и скривленными губами он подождал, пока подойдет продюсер, протягивая приветственную руку. Отто смерил взглядом видение, небрежно кивнул, потянулся за сигаретами. В льняном костюме их не нашлось. Пришлось прерваться на поход к грязной полосатой рубашке за необходимым реквизитом; а вернулся к креслу уже длинным путем, задержавшись (у зеркала) закурить. Положить бумаги на стол издателя лишь одной рукой оказалось непросто. — Позвольте помочь, сказал издатель. — Надеюсь, ничего серьезного? — Ничего, чистая ерунда, ответил Отто, убирая перевязку обратно под пиджак. — Царапина. Центральная Америка, сами понимаете.

Он прочитал пару строк во втором акте и выпустил в безмятежный воздух идеальное кольцо дыма. Там Эстер. Где он ее встретит? В квартире? Но ему не хотелось снова видеть ее мужа. От мысли о том человеке едва ли на десять лет его старше внутри все съеживалось — о человеке, что сперва казался чуть ли не отцом, потом — глупцом, наконец — чуть ли не безумцем. Лучше позвонить Эстер и пригласить ее выпить. Или на обед. Еще лучше встретиться с ней походя, благодаря аккуратно подготовленной случайности.

— Как чудесно ты выглядишь, Отто.

— Подзагорел… Как поживаешь?

— О, все так же, ты же знаешь, но без тебя было так скучно и так одиноко. Но ты, расскажи о себе? И что случилось с твоей рукой?

— Революция. Очередная революция, обычная издержка работы на юге. Может, читала что-нибудь в газетах?

— О, я их никогда не читаю, ты же знаешь, больше нет. Но мне рассказывали, ты написал чудесную пьесу.

А потом, пока он снимает рубашку и штаны, — И ты такой коричневый, весь, и весь в белом…

На улице солнце изливало жар на бесконечную зелень вееролистных бананов. Когда Отто с трудом стаскивал с крыльца два чемодана и пишущую машинку, из открытой двери раздался голос: — Эй, поди сюда, хочу показать пару снимков.

— Мне надо успеть на поезд в порт, ответил он человеку с выбитым на предплечье пупсом. — Он отходит через двадцать минут.

— Поди сюда. Хочу показать пару снимков.

Отто временами воображал славное мужское прощание, крепкие рукопожатия, пару слов сдержанной, но вечной дружбы. Он поставил чемоданы и вошел. Мужчину, сидящего на смятой простыни, окружали снимки всех размеров и степеней блеклости. — Я собираю альбом, сказал он. Он с трудом сидел прямо. — Видишь этот? Это я со своей первой машиной, в Пенсильвании. Он размазал по обратной стороне клей, потом взял конверт с черными уголками для закрепления снимков в альбоме и налепил их по краям. Пока он их облизывал, они оставались во рту, а клей на подбородке подкрашивался засохшим чили. — Видишь этот? продолжил он, сплевывая уголки и доставая новые. —