Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Отто поднял бровь, поправил перевязь и споткнулся о туфли у столика.

Арни встал и предложил ему выпить. Хершел встал и сказал, — Детка ты чего так вырядился? Ведь замерзнешь насмерть. А Аделии смотрела на золотые усы и руку на перевязи и не говорила ничего.

— Я мерзну, но ничего другого у меня нет. Еще едет за мной, где-то в пути из банановой страны.

— Кто за тобой едет, детка?

Нет, я имею в виду одежду. Я был на банановой пл…

— Ах да, ты был на банановой плантации, сказала Мод. — Эстер мне рассказывала. Это так… так отвратительно, что я постаралась выкинуть из головы.

— Я и не знал, что люди еще сбегают на банановые плантации. Нет, не езжай на банановые плантации, детка. Это уже не в моде.

— Хершел, дурачок. Он только что вернулся.

— Ну так тем более не езжай. Ты чего так вырядился? Хершел показал на перевязь.

— Рука, я…

— Что-то случилось?

— Там была революция. Что ж, обычная издержка…

— Я так и не поняла, зачем ты вообще туда собрался.

— Там не так уж плохо. Несмотря на революцию, я написал пьесу…

— Неужели, спросила Мод. — Про бананы? Арни, пожалуйста, не пей больше. Завтра утром в девять, в этот раз мы должны там быть. Она повернулась к Отто, занятому тем, что поднимал бровь, глядя на Аделин. — У нас будет детка, сказала она.

— Правда? Чудесно, я…

— Завтра утром, мы поедем и усыновим.

— Чудесно, я…

— Никто не хочет на вечеринку? спросил Хершел. — Мы, собственно, туда и собирались.

— На чью? спросила Мод.

— Не знаю, детка. Вечеринка в честь картины. Кто-то нарисовал картину и теперь закатил вечеринку, чтобы все на нее посмотрели. Чего тут непонятного?

— А где?

— У меня тут адрес. Мне его записали. Он достал мятый клочок бумаги с надписью Меморандум жирным шрифтом наверху, а потом готическим — Сенат Соединенных Штатов. — Салливан-стрит.

— Сегодня я не выдержу вечеринку в Виллидже. А ты Арни? Они всегда такие жу…

— Отвратительные, подсказал Хершел.

— Я не это хотела сказать, дурачок. Я хотела сказать жуткие. Сегодня я это не выдержу, эту особую атмосферу Виллиджа — атмосферу человеческой мерзости и грязи. И завтра утром, Арни, пожалуйста, не пей больше. Нет правда, Хершел, это слишком отвратительно.

— Ты конечно же права, детка. Теперь мне и самому неприятно на душе. Но так думают все, кто туда ездит. А ты не хочешь съездить посмотреть картину? спросил он Отто, который как раз закурил злую сигарету с черным табаком с помощью Аделин, за ее креслом. — О, простите. Аделин, это Отто. Хочешь с нами? Картина называется L’Ame d’un Chantier[102].

— Хершел, какая глупость. Правда? Правда. Что такое Лом?

— Понятия не имею, кто устраивает, сказал Хершел. — Да и неважно, всегда видишь одних и тех же.

— Это значит душа, сказал Отто. — Душа…

— A chantier — это певец, сказала Мод. — Душа певца.

— Идешь детка? спросил Хершел, со своим пальто и пальто Аделин в руках.

— Вы не видели в последнее время Эстер? спросил Отто, слегка запинаясь. — Я имею в виду, мы не могли бы…

— Уже много месяцев как нет, ответил Хершел.

— Ну, раньше я кое-кого там знал, я…

— Не бойся. У всех есть прошлое в Виллидже. А те, кто там живет, просто не знают, что это прошлое.

— Нет, я не об этом, я…

— Арни, прошу. Хватит. Ты помнишь, что учудил в субботу вечером. Мод повернулась к ним. — В субботу вечером Арни пил один допоздна, а когда я встала в воскресенье, обнаружила, что он разделся и аккуратно сложил всю одежду в холодильник.

Поднявшись на четыре лестничных пролета, Хершел наставлял Аделин: — Они все говорят о картине. Но ты помни: кто бы что ни говорил, ты только вставляй геометрические тела Уччелло. Хочешь, говори, что они тебе не нравятся, хочешь — что они божественные. Запомнила? Геометрические тела Уччелло, можешь повторить? Они вошли в комнату, полную людей, проводящих всю жизнь в комнатах.

Аделин тут же ушла искать туалет; Хершел привалился к косяку отдышаться; а Отто (думая только о том, как выглядит со стороны, входя в комнату) вошел. Он был одет по температуре. Комната была небольшая. Уже утвердившиеся гости слишком увлеклись разговорами или ожиданием возможности поговорить, чтобы встречать новых. Кое-кто бросил взгляд, как бросают взгляд обитатели вагона на нового пассажира, пробирающегося по проходу на свое место; но все сохранили самообладание, указывавшее на дерзость новоприбывших, посмевших прибыть. Точнее, все, кроме двух полицейских, поставленных, как часы, для которых, чтобы увидеть на них время, нужно встать под странным углом.

На серой сколотой каминной полке лежал цветочный венок, который кто-то весело подобрал у двери скорбящей итальянской семьи этажом ниже. Над ним висела картина. На нее никто не смотрел. Висящее без рамы полотно было коричневым. Поперек средней части лежали яркие брызги свинцового сурика. Пятна в нижнем левом углу были ржавыми, над ними длинные полосы зеленой краски, а сверху справа большая клякса как будто черной смазки. Казалось, что на обозрение вывесили рубаху честного рабочего, а ее рукава, воротник и полы еще можно найти в золе камина.

Молодой человек в очках с черепаховой оправой, сжимавший в руках какие-то бумажки, озаглавленные «Приучение к горшку и демократия», говорил: — Но нужно понимать Нью-Йорк. Нью-Йорк — это социальный опыт. Кто-то еще говорил: — Не рассказывайте мне, какой он искренний. Он разбирается в Риме так же, как некоторые разбираются в «Радости приготовления пищи»{125}. Бородач говорил девушке: — С тех пор как я женился, ни разу не смотрел на других женщин. Я вам нравлюсь? Кто-то воскликнул: — Гей! Да у него даже тараканы дома — геи.

— Право, сказал Хершел, переведя дух, — куда уж высокоумней.

— Да, сказал Отто, остановившись взглянуть на картину. — Это кто?

На миг в просвете кулис из брючных задов промелькнула загорелая женщина в белом платье и тут же снова скрылась. Впрочем, донесся ее голос — Дорогуша, я провела там шесть недель, и за все время мы ни разу не ужинали дома, разве что четыре-пять раз, и то это были званые вечера.

— Ты ее разве не знаешь? Это Агнес Дей, только что из Пуэрто-Рико. Слава Богу, тоже напилась.

— Нет я ее не знаю, я…

— Знаешь ее брата? Нет? Милее не… что ж! Конечно я-то с ним толком не знаком, она мне не дает, по каким-то своим девчачьим причинам. Но я