Распознавания - Уильям Томас Гэддис

словно искал у себя в руках книгу, объясняющую все); поэт сказал: — Бестселлер! Тот, кто это написал, подал книгу экспертной группе, а ты — выборке читателей, читающей публике. Читающей публике не нравится его паршивая концовка, он пишет ту паршивую концовку, которую предлагают они, и только тогда книгу выпускают. Бестселлер, тоже мне.

— Я пишу на нее отзыв, сказал сутулый и поплелся прочь.

— Ты ее прочел?

— Нет, бросил он через плечо, — но знаю сукина сына, который ее написал.

— Бедный засранец, сказала ему вслед Анна. — Хочет в Европу. Оба хотят, бедные засранцы, сами их спросите, зачем. Ничего не увидят, оба близоручки. А ты куда собрался? спросила она Хершела.

— Я просто… Анна…

— Уже сделал татуировку? спросила она безрадостным голосом.

— Нет.

— Что пишешь?

— В киножурналы, просто про секс, с трудом ответил Хершел, — самые очевидные извращения. Сейчас пишу целую серию о кинозвездах и Боге. Они все одинаковые. Все хотят верить, будто Что-то ведет нас Куда-то, от них так и несет изощренной искренностью.

— То есть берешь у них интервью?

— Детка, я только делаю о них пару заметок и пишу сердечные признания. Потом ее агент смотрит и ставит ее подпись. Она это даже не читает.

— Она? переспросил Отто.

— Она. Это женщины-кинозвезды.

— А что там с твоим сенатором? спросила Анна.

— Последняя моя речь для него — он ее увидел, только когда она вышла в бюллетене Конгресса, и я ну просто все написал не так. Теперь он под следствием и обижается на мена. Вы только представьте! Я просто сам напишу роман.

Ты да роман! Кто будет читать роман, в котором нет женщин?

— Но, детка, они еще как будут, я просто напишу, как Пруст, напишу обо всех, кого знаю, а потом поменяю имена всех парней на женские, я знаю просто-таки идеальную Одетту…

— Тебе бы вернуться на психоанализ. Или сделай себе ваготомию и успокойся. Если твой психоаналитик покончил с собой, это еще не значит…

— Он не покончил с собой, это был несчастный случай.

— Несчастный случай! Он завязал петлю на шее и вылез в окно, но веревка оборвалась, он упал с сорок шестого этажа, и это теперь несчастный случай?

— Анна, я пойду, пойду выпить, сказал Хершел, отворачиваясь к залу, не зная, куда идти, главное — подальше.

— Я и не знал, что он пишет, сказал Отто.

— Пишет! Пишет за других. Только что написал автобиографию какого-то генерала. Пишет!

Отто проводил Хершела взглядом. — Я бы сказал, он был латентным гетеросексуалом, сказал он, тут же пожалев, что потратил такую блестящую реплику на Анну, и решив повторить ее тому, кто будет повторять ее как свою. Даже недолго поискал для нее место в пьесе.

— Раздвоение личности, серьезно сказала Анна. — Он больше не знает, кто он, да и кто-то ли он вообще. Поэтому, конечно, и хочет себе татуировку. Это просто вопрос эго-идентификации.

— Чтобы, когда проснется, знать, что он тот же человек, с кем лег, сказал молодой парень, стоявший к ним спиной, теперь повернувшись небритым лицом.

Хершел шел в их сторону, уводя миловидного и ничего не понимающего парня к двери. — Тебе лучше уйти, говорил он, — из-за Агнес. Давай, детка. Она просила тебе помочь, говорит, ты ей наскучил до смерти, а этого делать не стоит… Но у двери между ними вдруг оказалась Агнес Дей, приобняв парня за талию. — Но дорогуша, куда же ты? Ты ведь не уходишь? Нельзя уходить сейчас, еще так рано. Она вернула этот лепесток на место, а Хершел, бормоча что-то о ее груди, непонимающе побрел следом.

— Бедняга Чарли, сказала Анна.

— Это Чарли? Отто заметил шрам поперек горла парня и блеск в его волосах. — Что у него под волосами?

— Серебряная пластинка, поставили после того, как извлекли пулю, когда он пытался застрелиться. А горло видел? И все запястья у него в шрамах. Он служил, был на самолете, сбросившем атомную бомбу, и теперь ужасно мучается чувством вины. Он ненавидел армию. Хорошо, что выбрался.

— По идее, если он такой, его бы положили в больницу.

— О нет, его отправили в отставку не из-за этого, сказала Анна. — Когда он еще служил, однажды в увольнении ночевал у меня. На следующее утро пошел за кофе, но ему нечего было надеть, потому что прошлым вечером его тошнило, и он пододел под форму мое теплое нижнее белье. В «Недике» его взяла военная полиция, а когда обнаружила, что он в женском белье, решила, что он педик. И его выставили.

— Ого.

— По-моему, он хочет сделать лоботомию, сказала Анна. — Что скажешь о картине? спросила она, взглянув выше каминной полки.

— Цвета хорошие. Очень яркие.

— Яркие?

— Ну, в смысле оранжевый и зеленый. Конечно, художник ограничен своими материалами, верно. В смысле, нельзя смешивать некоторые пигменты в некоторых медиумах и ждать, что они схватятся. Нельзя накладывать некоторые пигменты поверх других и ждать, что они закрепятся, в смысле, конечно же, они отслоятся, надо знать свои материалы и уважать, но современная живопись…

— По-моему, это самое грустное, что делал Макс. Это эпитафия.

— Леже, в смысле Шагал…

— Какая пустота, больно смотреть. Это настоящее, такое настоящее.

— Сутин, конечно же, Шагал и Сутин, продолжал Отто, — через сто лет их не увидишь, они расслоятся и рассыплются прямо на холсте. Внутренний порок — кажется, это так называется. Некоторые пигменты…

— По-моему, это самое грустное, что делал Макс.

Отто замолчал: кто такой Макс? Он вспомнил Макса как человека, который ему не очень нравился, с кем ему было не по себе. Чувствуя небритое лицо за плечом, он достал пачку своих впечатляющих сигарет и не оборачивался, пока небритый парень, не включенный в их разговор, не ушел, потирая подбородок в скверных пятнах. — Кто это был?

— Да он пьяный, сказала Анна, — его зовут Ансельм. У него ум за разум от религии.

В углу стоял худой молодой человек с тяжелыми усами, своим весом как будто склонявшими его круглую голову вперед. Сейчас та клонилась к немытому окну, которое он с тоскою разглядывал. Его пиджак, заткнутый сзади за ремень, был слишком коротким. Брюки ниспадали морщинами, терлись потрепанными штанинами о туфли. Его окружало искреннее чувство вины, словно он знал, что ему здесь не место, но не понимал, как уйти, разве что осмотически, сквозь прозрачное оконное стекло. Его грозила опрокинуть компания за спиной, распираемая смехом. Они спорили. Потом один окликнул: — Там «Ils vont prendre le train de sept heures» или «de huit heures», Стэнли?[104]

— Weet[105] ответил он и вернулся к