Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Бремя, обязательное для роста, как будто забыло это место, забросило этот сад, никогда не видевший солнца, не знавший песен или удобряющего помета птиц; и все-таки черви здесь быть могли, хотя не каждый бы осмелился порыться, чтобы это опровергнуть. Хоть и не высокого роста, Отто оглядывал пыльную сцену свысока, как изнемогающий от жары рынок в центральноамериканском порту две недели назад. Тут, как и там, он изливал на торговцев надменно пренебрежительный и едкий табачный дым, стоял, подбоченившись, воздев бровь. Порой он завивал кончики новеньких усов или разыгрывал неудобства из-за перевязи. Ни о том, ни о другом никто не заговаривал.

Хотя диван скрылся из виду, он направился к нему, вдруг вспомнив неувядаемую охоту; и Отто уже достаточно выпил, чтобы набраться смелости для женщины, желанной тщетно, die Frau nach der man sich sehnt[106] (как ее назвал Гордон в третьем акте). И потому он знал глаза, что смотрели мимо и не признавали его, руки, предлагавшие, но защищенные, и места, где ее приходится разыскивать в Нью-Йорке, несмотря на тени, на удушающий воздух, эту Ewig-Weibliche{130}, Вечную Елену. Тут он вдруг услышал голос Джесси Фрэнкса: — На вид хренова мадонна, и, осознавая изумление в этой реплике не больше ее автора, выкинул из головы. — Я не видел тебя много месяцев, сказал кто-то рядом. Они пожали руки.

— Я был в Центральной Америке, сказал Отто, выставляя вперед перевязь.

— Правда? Я не знал.

Отто узнал его: молодой человек в слишком длинном пиджаке и слишком коротких брюках. Бессовестная улыбка, с неприязнью вспомнил Отто, не из тех улыбок, что делают всех веселее своими наличием и непреклонностью. Скорее, она намекала, что ее носитель знал все низменные тайны каких-то злых джунглей, откуда только что вышел, угодий для рысканья украдкой в зловонном приторном воздухе, где фрукты гниют на деревьях. — Как тебе моя картина? Это, конечно же, был Макс.

— Цвета хорошие, опасливо ответил Отто хозяину. Улыбка у того не была холодной, но сама ее попытка казаться открытой и честной разоблачала обезоруживающий расчет. Многих она поощрила излить душу, о чем на свежей прохладе улицы они потом жалели и не доверяли ему соответственно. Главным образом он имел дело с фактами, зная, например, что большую часть гавайских травяных юбок производят в Швейцарии, что баллады шотландской границы зародились на островах Тихого океана, что шотландские тартаны производятся в Швейцарии, мечи британской армии — в Германии. Для таких-то моментов Отто и хотелось иметь при себе оружие — не красоваться и уж точно не стрелять, а просто чувствовать под рукой его увесистую защиту. — Много времени заняла? спросил он.

— Самое сложное было ее продумать, сказал Макс.

— Так всегда и бывает. Я как раз дописал пьесу и…

— Знаешь Эда Фисли? Он тоже учился в Гарварде, сказал Макс, учившийся по месту жительства.

— Привет, сказал Эд. — Хоспади мы были в одном классе. Знаешь, а я тебе звонил пару месяцев назад. Нашел тебя в справочнике, когда приехал в Нью-Йорк, и позвонил. Ответил какой-то мужик. Он вроде бы знал тебя, но не знал, где ты.

— Должно быть, мой отец, сказал Отто.

На другом конце комнаты раздался грохот столкновения, Ансельм упал.

— В последний раз, когда я тебя видел, сказал Отто, — ты играл здесь в гольф, пускал мячики по Томпсон-стрит.

— Пьяный был, сказал Фисли, чей отец производил крейсеры. — Просто подвернулись под руку клюшки в машине.

— Что теперь поделываешь?

— Ни черта. Старик сказал, что отвалит мне десять процентов комиссии, если я продам какой-нибудь его чертов корабль, — думаю, просто подкалывает. Он хочет, чтобы я работал на каком-нибудь его заводе. Чтобы начинал с низов.

— А что с той девушкой, на ком ты собирался жениться?

— О Хо-спа-ди, устало сказал Эд. Тягучий выговор старой закваски избавил его от тяжести богохульства. — Решил, лучше напишу про нее книжку. Он был высоким складным мужчиной с очень маленькой головой, известной как университетский тип до тех пор, пока эти учреждения не сняли свои преграды, и теперь считавшейся проникшими туда хрупкими круглоголовыми неоспоримым доказательством вырождения расы.

— Наверное, все мы что-то пишем, весело сказал Отто. — Я как раз дописал пьесу…

— Че ты с рукой-то сделал? спросил Эд.

— Я был в Центральной Америке. Революция…

— Че ты туда ездил?

— Работал, но, когда началась революция, что ж, знаешь, это затягивает раньше, чем успеешь моргнуть. И видеть, как на тебя едет десяток полицейских, когда ты натянул струну пианино…

— Мистер Феддл, сказал Макс, — я так рад, что вы пришли. Вмешавшимся в разговор оказался пожилой человек, радостный, что пришел.

— Снова чувствую себя молодым, среди вас, сказал он. — И должен вам сказать, поскольку знаю, что вам это будет интересно. Мои стихотворения издадут.

— Превосходно. Поздравляю. Теперь вам и вашей жене будет намного проще. Она здесь?

Мистер Феддл вгляделся в комнату. — Была, пробормотал он, — была, уходя неверным шагом.

— Нужна только хорошая струна пианино…

— Ты говорил, что пишешь роман? спросил Макс Эда Фисли.

— Нет, сказал Отто, — пьесу. Я как раз закончил пьесу, в…

— Ее кто-нибудь видел? спросил его Макс.

— Нет, я… что ж…

— Я бы почитал, сказал Макс.

— Правда? Дай подумаю. Могу принести завтра. Это такая вещь — в ней нельзя быть уверенным без свежего взгляда, сказал Отто, объясняя свое внезапное обещание себе и им, как будто хотел показать пьесу Максу только из-за неуверенности в своих силах. И Макс улыбнулся Отто, словно очень хорошо его знал и часто видел в другой части джунглей.

Через дым просочилось пение. Певец пел не для собравшихся, а для себя, словно в ободрение. Если и цвела когда-то на этом буром участке драная орхидея, то это был Хершел. Текст не менялся, но мелодии эти ограничения не касались:

— Меня ждет далекий Сиам, это так…. это так

пел он с пола, где сидел и играл со своими ступнями, как любой деревенский дурачок. Он не выбирался из своего угла с тех пор, как познакомил с блондинкой мисс Аделин Финг Макса, Анну и Стэнли, сочинив им имена на ходу. Эти трое сперва оторопели, потом — вознегодовали и возмущенно назвали Аделин свои правильные имена; так и не потрудившись перед уходом справиться о ее.

— Это так… (он был очень пьян), — это так…

Мисс Финг была на другом конце комнаты, так далеко от него, как только позволяло помещение. — Он уже не