Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Простите, сказала пожилая дама рядом с Максом. — Вы не видели моего мужа? Старый дурень наверняка напился.

— О миссис Феддл, нет, он вовсе не напился. Выглядел хорошо. Я очень рад слышать, что ваши дела идут на лад. Теперь жизнь для вас станет намного проще.

— Ну, сказала она устало, — публикация стоит денег, знаете ли. Она осматривала комнату, когда Отто отступил к книжному шкафу.

Среди незнакомцев Отто частенько брал книгу, от которой мог бросать взгляды и фиксировать окружение, притворяясь, что презирает его. Так однажды вечером он прочел семнадцать страниц «Всеобщей пчелиной благодати» Фомы Брабантского. Теперь поймал себя на том, что таращится в Роберта Браунинга:

Так любезно было, право: оборвать им речь не жаль,

Он поигрывает шпагой, а она теребит шаль,

Вы ж играете токкаты, и торжествен ваш рояль!{131}

— О Боже! в восторге вскрикнула Агнес Дей. — Дорогуша! Ее смех словно развеял в комнате дым, висевший болотным газом, и продемонстрировал ее ветреность перед высоким шведом, только что пришедшим вручить ей ключ. — Это от моего сундука, сказал он, — и ни за что не потеряйте. Я просто сам себе не доверяю, вот и все. Того гляди открою сундук и достану те божественные платья, то бррр дивное нижнее белье. Иногда я просто должен их надеть. Но если ключ будет у вас, вы же не позволите мне поддаться искушению, да?

— Но расскажите же нам о Риме, дорогуша. О Париже.

— У меня было просто божественное возвращение. Ничего страшней и представить себе нельзя. На одном корабле с десницей святого Игнатия де Лойолы! Не фарс ли? Вы не представляете себе поездку с мощами. Со мной ехали Виктория и Альберт. Вы себе не представляете, какой конфуз случился по высадке…

— ?..

— Банки опиума, которые он приклеил к себе клейкой лентой, и в душной каюте они, конечно же, взорвались, просто-таки взорвались, и они с ног до головы были в осколках банок и липкой жиже, и несчастной Виктории пришлось разбить о пол флакончик «Шанель», чтобы скрыть запах. Она до сих пор страдает от вскопанного рта. Заразилась, когда целовала кольцо папы римского.

— Но что мне делать с ключом, дорогуша?

— Просто припрячьте, пока я не примчусь за ним в воплях. Не дикость ли? На том же корабле, дорогие мои, с той самой одиозной десницей, я встретил человека, укравшего в Венеции мой паспорт. Можете себе представить, чтобы вас знакомили с самим собой? Не можете. Бедняжка, его сразу забрали в тюрьму, хоть я и предлагал отдать его под мой надзор. Не отдали. Разве не божественно? Я слышал самое трогательное о жизни в тюрьмах.

— Когда вы вернулись?

— Да только этим утром. И вы знаете, какую грязную шутку со мной сыграли? Вот я в квартире Руди, оставил там весь багаж, заклеенный доверху самыми прелестными этикетками отовсюду, дорогие мои, изо всех шикарных отелей, о каких вы только слышали. А когда сегодня вернулся, все мои чемоданы выставили в коридор, но знаете, что они сделали? Вы себе не представляете. Они просто сорвали все божественные этикетки и налепили самые ужасные вульгарности, по всем моим прекрасным чемоданам, просто-таки залепили этикетками от пачек «Шред-дед Уит» и «Котекс», что может быть подлее?

— Но вечер пятницы. Ты же придешь в вечернем костюме?

— Больше никогда-никогда. В пути сюда я одолжил его одному божественному сицилийскому юнцу. Он в нем покончил с собой, и мне не хватило духу просить вернуть костюм…

Дым быстро осел обратно, гости снова нашлись и сплелись щупальцами бесед. Плоская девушка сказала: — Панегирик о работнике Уоллстрит, который проживает аж в Вестчестере: Рожденье, и электрички, и смерть, и это все…

— Совокупленье, сказал Стэнли негодующе громко, обрывая заслуженный смех. Он таращился на девушку на диване.

— Что ты Стэнли, упрекнула Агнес Дей с кресла перед ним и, утешая, протянула к его лицу букет белых ногтей. Но освященный разум отринул блудное сердце. — Там «рожденье, и совокупленье, и смерть»{132}, сказал он невежде.

— Но она же шутит, дорогуша, сказала Агнес Дей, коснувшись рукою его дрожащего подбородка.

«Прах и пепел!» — вы твердите, и неотвратим удар.

Дамы милые, что с ними, и куда исчез пожар

Их кудрей над пышной грудью? Зябну, чувствую, что стар.

Отто поднял взгляд, избегая глаз Макса. Она смотрела на него, внезапно, все еще укрытая на диване. Притворившись, что не заметил, он дал ускользнуть из-под пальца паре страниц и продолжил:

Он до сих пор не видел никогда

То, от чего б вскружилась голова,

Отдать за лик тот юность, возраст

Мечтой о нем занять, с ним встретить смерть…{133}

И она была одна. Его застиг врасплох ее вид: смотрит на ничто, губы немые и почти улыбаются, пока остальные болтают, тело неподвижное, когда другие в движении, вся в себе, когда остальные все из себя. Одна на диване и одна в комнате, как женщина на той картине, к чьей красоте не подступиться, чьим присутствием не пренебречь, отвернувшись, но ее молчание тянет обернуться обратно, не зная, то ли спросить, то ли ответить. Отто вернул книгу на полку, двинулся к ней. Вдруг на его плечах — твидовая рука. Рядом с ним кто-то говорил: — Этим занималась одна женщина в Бруклине, но ее вроде как замела полиция. Она брала двести долларов. И кто-то еще сказал: — Это ее первый? Тут дольше двух месяцев тянуть нельзя. — Она могла бы и подзаработать, сказал третий. — В наши дни материнское молоко идет по два доллара за унцию.

— Кто-то так же-сток, что еще нас не представил, сказал хозяин твидовой руки. Отто высвободился и снова тронулся в путь, когда кто-то в другом кружке сказал: — Удивлен, что она влипла с этим в первый раз.

Через дым, через толкущиеся ягодицы и пустые слова он дошел. Она подняла глаза и улыбнулась. — Тебе что-нибудь принести? спросил он. Достал пачку сигарет и сунул последнюю в губы, сухие. — Прости, последняя, сказал он, с трудом закуривая, и потом в смятении: — Ой прости, надо было… Он стоял, показывая на нее дымящейся сигаретой.

— Я бы не прочь, сказала она.

— Но я… вот, бери. Он забыл свою небрежную позу, поднятые брови,