Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Идем, Эсме, сказал Отто. — Уйдем отсюда. Но она стояла, очарованная, все еще ласково улыбаясь.

— Иди домой и читай святого Августина, «О Троице», сказал Ансельм, повернув худое лицо к Отто. — Там узнаешь, что демоны вправду собирают человечье семя. Не услады ради. Суккуб — для мужчины, инкуб — для женщины. Проклятье, проклятье, проклятье. Если демоны пали из всех рядов, те, кто пал из нижайших чинов, и назначены творить эти мерзости, эти грязные радости. Не услады ради. Ты знаешь о монахе Илие и как ангелы ответили на его молитвы, кастрировав его? Знаешь о святом Викторе?

Отто подвинул Эсме к двери, где всхлипывал швед — За закрытой дверью я слышал, как они смеются…

Затем Отто повернулся, почувствовав на себе влагу. Это Ансельм взмахнул мокрой от пива рукой и теперь содрогался: — Я изгоняю тебя, нечистый дух, именем Иисуса Христа; трепещи, о Сатана, враг веры, противник человечества, принесший смерть в мир… Он охнул; и тогда до Отто отчетливо донеслось с другого конца комнаты голосом Макса:

— Я бы сказал, он был латентным гетеросексуалом, и он оглянулся увидеть глаза Макса на себе. На миг оцепенел под его улыбающимся взглядом, потом поискал любые другие, увидел Стэнли, привалившегося к креслу и глядящего на Ансельма.

— Ты совратитель человечества, ты корень зла, ты источник алчности, разлада и зависти…{137}

— Эсме, идем. Отто потянул ее за руку.

— Эй Стэнли, вдруг окликнул через плечо Ансельм, — а что это там за черныш с твоей девушкой? Эй Стэнли, я пришел сообщить вам, сударь…

— Эсме…

— Что ваша дочь в настоящую минуту складывает с мавром зверя с двумя спинами{138}.

— Проклятье…

— Веди себя хорошо… шептал швед сквозь слезы.

— Иисусе Ансельм…

— Идите домой и блудите, раздалось с пола. — Но знайте, лишь для упрочения славы своей Господь дозволяет демонам трудиться вопреки воле Его. Лишь для упрочения славы своей…

А потом грохот.

Они оглянулись и увидели, как Анна поднялась с пола, и Макс подошел ей помочь. Хершел запнулся и свалился в кресло, где сотрясался всем телом, исторгая всхлипы из его мелких глубин. — Я не могу это вынести, я больше не могу это вынести. Она спросила, кто я, и я ответил и она сказала: Откуда ты знаешь кто это, кто-то ли это вообще и… О Боже, Иисусе, ненавижу бить тех, кто мне не нравится.

На полу перед камином лежал похоронный венок, весело подобранный у двери скорбящей итальянской семьи этажом ниже, так затоптанный, ню обнажилась проволока. Здесь побывало время. Сад, что, казалось бы, уже не вырастет, поднялся пышным цветом, словно зелень на той заброшенной плантации. Ведь даже бананы нужно срезать и вывешивать, чтобы они дозревали как следует; оставшись на стебле, они разбухают и лопаются, привлекая насекомых, приобретая неприятный вкус, за гранью цивилизации, за гранью плантации, в джунглях, где распускаются в искусстве зла их ближайшие родственницы — орхидеи, не спрашивая у далеких греков, за что получили свое имя, невинно происходящее от обиталища дьявола в человеке: той самой части, что ангелы отрезали у монаха Илии. Отто повел Эсме прочь, и на лестнице она низвела его на землю{139}.

VI

«Папа, спрашивает, папа, ведь богатые всех сильнее на свете?» — Да, говорю, Илюша, нет на свете сильнее богатого. — «Папа, говорит, я разбогатею, я в офицеры пойду и всех разобью, меня царь наградит, я приеду и тогда никто не посмеет»… Потом помолчал да и говорит, — губенки-то у него все по-прежнему вздрагивают. — «Папа, говорит, какой это нехороший город наш, папа!»

Федор Достоевский «Братья Карамазовы»

«Ты хочешь вместо глаза микроскоп?» пишет Александр Поуп; «Но ты же не комар и не микроб»{140}. А как же Аргус, имевший сотню глаз, чтобы смотреть, как царскую дочь превращает в корову ревнивая богиня; сколько образов коровы он видел? сколько листьев у орляка, где она бродила? И после кончины Аргуса (его глаза пересадили на хвост павлина) эту проклятую телушку, метаморфозу Ио, навестил подосланный ревнивой богиней слепень и гнал в исступлении Через границы, пока не достигла она Нила. Что видел слепень? И Аргус, страдающий от рассеянности сотни глаз: сидел ли он на месте? или рассеянно метался от рассеянности к рассеянности, как домашняя муха, что теперь исступленно бросается и отступает перед окном, привлеченная, как только замерла, в новом направлении от кольца шторы — к полу, оттуда — к абажуру, обратно к непостижимому оконному стеклу. Не Аргус сия несчастная диптера, несмотря на все свои чудесные глаза — ничему не страж; ибо где телушка? Возможно, внизу. От высокого потолка муха помчалась к лепнине на другом конце, оттуда — к абажуру, к зеленому кашне, паре носков на полу и к спящему лицу, которое обхаживала с заботливой преданностью, покуда не открылись моргающие немикроскопические глаза и Отто не проснулся.

— О Боже, что я наделала? принесся из легких радиоприемника женский голос, укрепленный приглушенным пением Радамеса пред его судьями. Отто закрыл глаза, еще не готовый возвращаться к этой жизни. Муха повозилась на его щеке, отмечая там рябой ущерб пубертата, неровную поверхность, дающую опору когтям с тифозными бациллами. И все же миг муха исследовала пещеры ноздрей, уходящие вглубь кривого загорелого пика носа. Отто вскинул руку к лицу. Муха поднялась, покружилась, вернулась прогуляться по расщелине подбородка, с этой возвышенности заприметила торчащее вдали изогнутое диво и бесшумно перепорхнула на ухо.

— О Боже, что я наделала? За этим последовал надрывный всхлип.

Рука Отто двинулась быстро к уху; но когда оказалась там, муха уже топтала его бровь, ее предназначение нести дьявольские муки осталось неизменным с тех пор, как Ио достигла Нила, где египетские матери по сей день робеют тревожить мух, садящихся на спящее дитя, страшась владыки мух, Баал-зевула, злой и насекоморождающей силы Баала, самого солнца, любовника и оживотворителя природы.

— О Боже, что я наделала… оооох… в то время как на египетском фоне Радамеса заточили в гробнице, заживо, где он находит ждущую Аиду, без солнца, а на солнечном свету после каламбурной метаморфозы Баал-зебул становится Вельзевулом, владыкой навоза, Князем бесов.

Так Отто, пробужденный тремя тысячелетиями, богиней, царевной и дьяволом, вновь замахнулся на муху и сел на краю своей кровати, с тревожно искаженным лицом, прислушиваясь. Он подождал.

— О Боже! Что я наделала! донеслось через тонкую стенку.