Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Нет, кажется, у меня есть, сказала она и потянулась к своей сумочке на полу. — Меня зовут Эсме, сказала она ему, когда выпрямилась с сигаретой.

— О. Да? сказал Отто, силясь открыть маленький коробок одной рукой. Она помогла ему с огоньком, глядя в комнату за его спиной. Красоту ее больших глаз преувеличивали впадины тонкого лица, и тот образ, что он искал, растянутый на плаву на их поверхностях, утонул и пропал.

— Да. А тебя?

— Меня? А. Меня зовут Отто, сказал он. Отдать за лик тот юность, возраст, мечтой о нем занять, с ним встретить смерть…

— Но ты не присядешь?

Он сел.

Комнату наполнял дым, сухой выдохшийся дым, сохранявший в себе, словно паутина, насекомьи кадавры сухой шелухи слов, произнесенных и уже обязанных пропасть, — выдохи, сделанные, чтобы больше не вдыхаться. Но слова продолжались; и в коротких перерывах между сигаретами вновь вдыхались выдохи. — Не знаю, мне он сказал, что он негативный позитивист. — Ну а мне — что он позитивный негативист. — Между прочим, вы не читали «Наше контрацептивное общество»? — Дорогой мой друг, да я его написал, Господи ты Боже. Аделин прижал к стенке Эд Фисли, рассказывавший, будто беда Америки в том, что это матриархат без мифа об отчизне. Кто-то сказал: — Здесь никто не понимает Нью-Йорк по-настоящему. Это социальный опыт. Макс обсуждал ящики оргона с таким видом, словно прожил в одном таком всю жизнь. Бастер Браун приобнял Сонни Байрона, молодого негра, вроде бы потомка английского поэта, о ком в комнате мало кто слышал. Один полицейский спал. Второй стоял со стаканом и строил рожи в пустоту. Ансельм пробирался по стеночке, чтобы не потерять равновесие, к окну. Итальянский парнишка без подбородка стоял совсем один и глядел на картину. Чарльз был в ванной, обшаривал аптечный ящик. Анна разрывалась между интеллектом и чувствами: с одной стороны, она спорила, что Дэвид Лоуренс был импотентом, с каким-то юнцом с тенями для век, заявлявшим, будто в глубине души он «отъявленная дрэг-квин»; с другой — пыталась отбить Стэнли от Агнес Дей, где он сидел на подлокотнике ее кресла с впившимися в колено белыми кончиками пальцев.

— Иногда я представляю, каково шуйце святого Игнатия де Лойолы, сказал крупный швед чуть ли не в слезах.

— Детка, не трогай меня, сказал Хершел, — у меня бракафаллическая голова, и снова запел, опускаясь обратно на пол.

Ансельм сумел добраться до окна, открыл его и выполз на пожарную лестницу, помочившись в чей-то двор внизу.

Критик в зеленой шерстяной рубашке сутулился над поэтом и говорил: — Эти выскочки выпускаются из колледжа и думают, будто умеют писать романы.

Мистер Феддл надписывал форзац книги.

Вошел кто-то с манильским конвертом под мышкой, подошел к полицейскому, который строил рожи. — В вашей машине адски шумит рация, сказал он. Полицейский застегнул форму над обтерханным красным свитером и вышел. Потом вошедший сказал: — Снег идет.

— Хоспади, какие излишества, сказал Эд Фисли. Он только что рассказал Аделин, что буквальный перевод немецкого слова «жениться», freien, — «освободиться»; ибо кроме насущных целей она рассматривалась на роль персонажа в будущем романе. Этот гарвардец, так и не научившийся профессии, наблюдал за ней со снисходительным любопытством.

— Ты без руки, ты без ноги, Ура, ура…

пел прежний эскорт Аделин в дальнем углу с внезапным оживлением, словно только что узнал об этой песне.

Ты без руки, ты без ноги,

Ты безглаз и безнос, ты яйцо без куры, д

Из миски лишь сможешь клянчить гроши{134}

(пел он в восторге от такой выдумки), и далее последовал непредсказуемый припев:

— Меня ждет далекий Сиам, это так…

Затем кто-то громко объявил то, о чем все уже подозревали: — Пить больше нечего. Комната затихла. Даже безглазое безносое бескурое яйцо забылось, пока его певчий силился принять оптимистично вертикальное положение у книжного шкафа.

— О Боже, сказала Агнес Дей. — Будь добр, подай сумочку, дорогуша? попросила она безликий брючный зад, снимая пальто, которое висело поверх других, но ей не шло. Она протянула сложенную двадцатидолларовую банкноту парню в ее геральдических цветах и встала со словами: — Мне все равно надо в туалет, где он?

Анна наблюдала за ней. Пошарила в карманах джинсов с низкой посадкой, ничего не нашла и спросила: — Какое сейчас время? у Макса, возможно, второго и последнего трезвого человека в комнате.

— Три пятнадцать, сказал Макс, для которого время тоже было вопросом часов.

Она шмыгнула, словно от личной обиды. — Это отвратительно, давать оперы Моцарта, только чтобы купить новые декорации для «Кольца». Моцарт как сутенер Вагнера. И эта старая кошелка, добавила она, — с ее часами Микки Мауса. Потом Анна вгляделась в комнату и спросила: — А кто та тощая на диване, с тем… Отто?

— Она пишет стихи, ее зовут Эсме. Кажется, она позирует для какого-то художника. У нее вообще нет желудка.

— Я о ней слышала, пробормотала Анна. — На игле. Шиза.

— Маниакальная депрессия, с шизофреническими тенденциями, уточнил Макс. — Никто не видел ее ребенка?

— Ребенка? Она мать, она-то? Она для этого слишком, сука, духовная.

— Она говорит, у нее четырехлетний.

— Боже. И посмотрите на Хершела, он-то не семи пядей во лбу, но Стэнли, эта его фиксация на Церкви, вот почему он прилип к старой кошелке с часами Микки Мауса, хочет вернуть ее в лоно Церкви. Когда он уже прекратит.

— Жаль, от него попахивает, сказал Макс. — Я тебе уже говорил, он орального типа. Но если хочешь увидеть настоящий навязчивый невроз, взгляни сюда, он кивнул на Ансельма, ползущего на четвереньках с блаженным выражением на пятнистом лице. — Читала его стихи? Не понимаю, за что его печатает Билдоу.

Как же ему не пахнуть? заявил Ансельм снизу. — Он ведь не моется. Иди в задницу, ладно Ансельм? сказала Анна, делая шаг к Стэнли.

— Как там говорил святой Иероним? «Огрубеет ли ваша кожа без омовений?»

— В задницу.

— «Раз омывшемуся в крови Христа незачем мыться впредь»{135}.

Анна взяла Стэнли за руку. — Ты разве не хочешь уйти? Идем, я провожу тебя до подземки.

— Да… еще минутку, сказал он, глядя на теплые вмятины, оставшиеся на кресле от Агнес Дей.

Анна что-то пробормотала. Снова уставилась на Эсме и вдруг сказала Максу: — Она выглядит так, будто думает, что сама и есть картина. Картина маслом, на которую и дохнуть нельзя.

— Она под кайфом, ты что, не видишь? Не