Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Это я со своим стариком. За нами — моя первая машина. Это был 1951 год, видишь? Новая машина. Я уже тогда неплохо поживал. На завершенных страницах были прочно приклеены снимки с художественным пренебрежением к углам, размеру и числу уголков. Впрочем, все совпадали в одном: — Это я. Это я в баре в Бруклине с какими-то греческими моряками, у одного была фотокамера, я тогда работал на Нью-Йоркской верфи. Это я в Панаме, работал в Зоне канала перед тем, как приехать сюда. Это я в Дариене на охоте с индейцами. Вот, это я с индейцами Санд-Бласт…{121}

— Мне пора, мне надо на поезд. Он отходит через десять минут.

— Вот, ты на этот посмотри… Он уже размазал клей по всему подбородку, а уголки липли к его рукам по всей длине, обрамляя пупса. — Это я… начал он, когда Отто двинулся к двери. — Слушай, можешь хотя бы бутылку со стола подать, пока не ушел, не хочу вставать и случайно все испортить. Мои внуки…

Когда Отто спускался с крыльца, из двери за спиной раздался душераздирающий звук пускания ветров и голос: — Это тебе прощальный поцелуй, парень.

Мелкие частички пепла в воздухе оседали на его пиджаке, пока он торопился к поезду.

Городок у порта мог бы в этом мире времени иметь всего одно место — чтобы предъявить его к отбытию Отто, а уж после него впасть в долгий и непрерывный упадок. Отто петлял по улочкам, небрежно оглядываясь, останавливаясь, только когда замечал свое внезапное отражение в магазинной витрине. Стоя перед магазинами, он будто бы рассматривал разложенные товары, тогда как на самом деле взгляд не шел дальше стекла. Затем он перешел на тенистую сторону улицы. На веранде рядом трое черных играли в карты. Увидев его, они показали наверх, над головами, улыбаясь, кивая. На открытом крыльце над ними стояла девушка, такая же черная и улыбчивая. Она была только в белом полотенце, которое держала одной рукой. Отто не свернул. — Хочешь чикичиг? спросил один черный. — Парень измени свою удачу, окликнул вслед второй, пока он шел дальше. — Красивый парень получает все, что хочет…

Белизна корабля Компании под ярким солнцем стала блеском. Пассажиров виднелось мало, зато на причал набились те, кто продавал, попрошайничал и искал грошовую работу. Их расцветки сменялись от мягко-коричневого до густого черного. Они были в одежде, которую никогда не видели новой, и каждый тащил что-нибудь бесполезное — корзину кукол из соломы, стопки бумаги, несъедобные сладости.

— La limpia[98], крикнул ребенок, показав на туфли Отто, и тут же потерял интерес. Туфли были безупречны. Белый льняной костюм, как подобает, помялся в пути, а под этим ослепительным светом не виднелся серый налет пепла, — явные признаки искусственной беспечности. В боковом кармане лежала французская книжка под названием Adolphe, которую он брал с собой в поездки и делал вид, что читает в публичных местах. Когда он двинулся к доку вместе с едва ли достававшим ему до пояса мальчишкой, который нес сумки, солнце отбрасывало перед ним его вышагивающую с нескромной уверенностью тень.

У корабля он достал из кармана мелочь, чтобы пересчитать. С десятицентовиками и четвертаками Е Pluribus Ununï[99] перемешались монеты республики, откуда он отбывал, — странные блестящие монетки (он нарочно откладывал новые), которые он будет класть на барные стой ки Нью-Йорка, по ошибке. Он почувствовал, как его руки кто-то кос нулся, и повернулся к черному лицу внезапного возраста, не имевшему для него никакой красоты.

— Una limosnita, рог el amor de Dios[100]… На подбородке и губах тор чал и клочки волос, такие разительно белые, словно их только что при клеили. Отто взглянул на свои монеты. Блестящие два цента с полови ной напоминали десять. Он решил, что попрошайка совершит ту же ошибку — или решит, что ошибся он. Подал в старческую ладонь низший номинал и отвернулся. — Dios sc Io pague[101], произнес голос с благо душной угрозой.

Избавившись от багажа и носильщика, Отто прогулялся по городу до широкой площади с цементными скамьями и пальмами. Посреди нее стоял пересохший фонтан, и дети, которым вроде бы было не над чем смеяться, смеялись ни над чем. Когда прошел священник, они ненадолго притихли. Он был целым зрелищем в длинной черной рясе с пурпурными пуговицами от горла до пят, по пять пурпурных пуговиц на каждом рукаве. Самую крупную его часть охватил широкий пояс роскошного пурпурного цвета. На черной круглой шляпе — пурпурная плетеная лента. Он, не подавая виду, вышагивал к церкви.

Израненный лик старого здания заливало солнце. С трудом верилось, что когда-то церковь была новой, возведена камень за камнем под поверхностью штукатурки. В неподвижных нишах, гладкие и притихшие от дождей, ожидали святые, порой безрукие и безголовые. На колокольнях тяжело висели молчащие колокола. Но штукатурка местами сошла, обнажив стены, построенные кирпич за кирпичом, разлинованные известкой, выложенной человеческими руками. Внутри у самой двери поджидала Дева Мария; священник вошел, не удостоив ее взглядом, миновал с уверенностью хозяина. Когда он пропал из виду, дети забыли его и вспомнили себя. Птицы, ничего не забывая и ничего не помня, пестрили скамьи белыми точками.

Отто ускорил шаг из страха, что заденут и его пиджак, и вдруг оказался лицом к лицу с девушкой у безводного фонтана. Тьма, которую она носила на себе, придавала ей роскошность, кожа — ни разу не обожженного одним солнцем цвета; и на мимолетный миг он полюбил ее. Оправившись, так же внезапно устыдился и обошел ее.

Городок вокруг массы церкви выглядел бренным, аляповатым и беспорядочным, словно рассосется без этого веса, разбредется и потеряется в зеленых холмах.

Белый корабль скользнул от пирса, прочь от черных, бурых и коричневых воздетых лиц, от рук, тянущихся за последней брошенной монеткой и немногих поднятых в прощании. Вода была мелкой и прозрачно-зеленой. Понемногу отпустил жар суши, и двое стояли на палубе у поручней, в отдалении друг от друга, глядя, как здания утрачивают форму и становятся пятнами красок, пальмы утрачивают свое величие и растворяются в тяжелой зелени. Гавань лежала спокойно, ничего не двигалось, потерялись ее звуки и крики: остался лишь гул корабля, уверенно идущего по воде, что становилась все синее и синее. Отто, выйдя на нос, забирал с собой солнце этой пропащей страны.

Он достал из кармана футляр, открыл и впился зубами в дрожащую нижнюю губу, когда встряска корабля ударила под руку поручнем и отправила темные очки в золотой