Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

принесенные лесинки, сделали из оных луки, употребляя вместо тетивы оленьи жилы, а стрел наделав из дерева с острыми костяными копейцами. Таким образом убивали оленей, питая себя их мясом, сушив и жарив оное, а кожи употребляли вместо платья. Малое вкушение пищи, необходимая нужда в пропитании и привычка к беспрестанным трудам и движению сделали их настолько легкими, что они на всем бегу без помощи лыж могли настигать и ножом колоть оленей. В сем состоянии пробыли они семь лет, пока пришедшее туда промышленное судно не вывезло их, выключая одного умершего…»

Судя по стилю, записывал рассказ мезенского зверобоя странный судейский ярыжка из Архангелька с закостеневшей бездумной головой, писарчук явно не с Мезени, а прибываший в Слободу из губернского города для дознавания, позабывший простонародную речь, изьснявшийся в казенном присутствии расхожим чиновным языком, явно подчеркивая свою близость к барчукам, в те годы говорившим только на французском, брезгуя крестьянским словом темных низов. Может, то был чиновник двенадцатого класса и даже немного изъяснялся на французском, и в губернскую канцелярию, иль в жандармское управление к нему случайно попало на глаза первое издание сочинения Леруа на французском языке, напечатанное в 1766 году и привезенное служащим сальных промыслов графа Петра Шувалова. Да и допрашивал он не мезенского зверобоя, а какого-то совсем постороннего человека, совсем не сведущего с поморскими промыслами, не знающего простонародных обычаев и морского устава.

Вызывает безграничное удивление та национальная остылость губернского дознавателя, крайнее онемение и одичание души, отпавшей от русского народного мира, и ведь на том безобразном языке в те лета изъяснялся не только царский двор, но и вся дворянщина, с Петра Антихриста I стремительно забывшая и родину, и свою родову, и мать сыру землю, и русского Христа. Равнодушная душа мелкого чиновника, погрязшая в плену честолюбия и своенравия, забывшая высокие заветы Господа и великого первого царя и императора Ивана Васильевича IV Грозного, потомка русских скифов, пришедших в оные леты (за 2400 лет до Христа) из заморских палестин к Русскому морю, а оттуда на Русскую равнину, простиравшуюся от Дуная до Камня, а через пятьсот лет приплывших к Словенску, к Сварожскому морю древних богов русского правоверия, прикочевав к священным водам Белозера, а закончили свой последний поход в две тысячи лет у Скифского ледяного океана, на Груманте и Матке (Новой Земле). Иван Грозный вел свой род от русских скифов, полагал себя хранителем русских земель от Дуная до Тихого океана, куда и посылал своих бояр для сыску и казенного опечатывания русских земель на Дальнем Востоке (но об этом после).

Но надо помнить, что меня зацепили неясности, никем впоследствии не проясненнные: шла артель с промысла иль на промысел? Кто был кормщиком на судне? Кем был известный помор Алексей Иньков (если был подкормщиком, то отчего оставил с тремя артельщиками судно в самом бедственном положении и сошел на берег Малых Бурунов, якобы для завготовки оленьего мяса? В тех местах диких оленей водились стада, и оленей, конечно же, было набито с большим запасом, но когда стронулись в дорогу – последнее дело тормозить ее, делать остановки за свежим мясом, когда впереди месяц трудной дороги по океану и поджидают самые нежиданные неприятности и время осенних штормов. Вот подай артели свежего мяса – и все тут, так нестерпимо запросила оленины душа поморская. С коча ссадили на берег четверых покрутчиков, а сами вышли из залива, чтобы не угодить в ледяной плен, и вот, четыре охотника пошли на неведомый островок у Малых Бурунов бить оленей и заодно искать становье, и вдруг на ту беду начался шторм, обрушился на Малые Буруны северо-восточный торок и пригнал несяки, началось торошение, и двухсаженные льды полезли на корму и на палубу, забирая с собою судно. А четверо мужиков в это самое время «с двенадцатью пороховыми зарядами» тронулись в глубь острова, не зная, есть ли становая изба и как далеко она отстоит от моря.

В рассказах трех «робинзонов» какое-то разночтение, и в воспоминаниях «одиссеи» повторяются лишь два факта: пошли на остров четверо, нашли избу в нескольких верстах от залива! Утром вернулись на берег, а море пустынно, шторм закончился, и коча с артельными мужиками нигде нет… Конечно, мезенские груманланы были люди мужественного склада, они не могли в исповедях исходить соплями и, наверное, рассказывали детскому учителю за стаканом шотландского рома, что их заставило приставать к Малым Бурунам и как все случилось, отчего их отпустили на берег, когда с севера архипелага уже подступали к Груманту торосы, а вместе со льдами накинулся на суда разбойный шквалистый ветер-торок с зарядами ледяной шрапнели и принялся безжалостно терзать, истирать кочи и лодьи в лоскуты. И те, кто не вышли из залива, наверное, вернулись обратно в становья, успели вынести на берег якоря и спастись, переждав на берегу шторм, стихший уже к утру. А кто поторопился выскочить из залива, тех затерло несяками, и море быстро взяло поморов к себе. Были разбиты восемь кочей, приспособленных для походов в Ледовитом океане, но только при попутном ветре. В это время стояли по губам сотни промышленных судов, и некоторые благополучно вернулись с зимовки домой иль добрались до Тромсе в торосовых карбасах (есть тому печатные свидетельства).

Историк Сергей Соловьев в своей «Истории России» описывает эту трагедию, случившуюся на Шпицбергене: «В 1743 году доставлены были в Петербург из Любека от русского резидента двенадцать человек крестьян Мезенского уезда, которые для моржового промысла были на «океане острове Груманте», где их судно великим волнением разломало надвое и потопило, а они спаслись на «шерботе» и взяты на голландский корабль, на котором были привезены в Амстердам к русскому резиденту, а оттуда в Гамбург и Любек. Адмиралтейская коллегия выдала им паспорта для возвращения на родину и на дорогу наделила сухарями для их бедности» (Н.А. Окладников. «Российские Колумбы»). И снова нет имени кормщика. Для любителя авантюрных романов возникает вполне возможный сюжет, что это и есть та самая артель с судна, погибшего у Малых Бурунов судна, с которого послали за свежей олениной четырех мезенских страдальцев. Таких случаев взаимной помощи, наверное, случалось множество, но для них не находилось сердечных русских летописцев. Но это происшествие таинственным образом совпадает с крушением судна мезенского купца Еремея Окладникова. А вот голландцы, датчане, шведы и англичане заносили в свои документы каждое подобное происшествие, чтобы после предъявить его «на торгу» за владение землею.

«В XVI–XVII столетиях, – пишет Норденшельд, – на берегах Белого моря жило немало отважных мореходцев: имена их и устные предания давно забыты».

Иностранцы плавали в северных морях за счет правительства или на купеческие капиталы для приобретения новых земель и новых