Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

до голландцев, а если считать, что русские скифы пришли к Ледяному (Скифскому) океану еще до Рождества Христова, то плавали поморы в тех водах не менее тысячи лет. Но французам, как и голландцам, бриттам, данам, норвегам и свеям, не хотелось «право первооткрывателя» отдавать «варварам» с востока. В XVIII веке север России кишел шпионами, лазутчиками, осведомителями, негоциантами, шулерами, любителями легкой наживы, «спекулаторами», толмачами, торговцами, перекупщиками, связными в торговых предприятиях, что нанимались к западным королям с предложением сыскать пути на «пряный восток». Подкупались и русские промышленники, готовые сопроводить чужеземные корабли до Оби, Енисея, нарисовать на картах доступный путь через Ямал, мимо Шараповых Кошек, к Златокипящей Мангазее. Шелест легких денег, запах золота и шелковистая ласковость собольих мехов волновали предприимчивых западных торговцев. Секретные сведения стоили дорого, но купцы их охотно покупали с выгодой для себя. На Западе собирались купечеством дорогие экспедиции, чтобы на бригах, гукорах, корветах достичь дальних восточных берегов и заветного пролива Аниана, отделяющего Азию от Америки, через который можно бы проникнуть в Тихий океан и Китай: но двести лет англичане не могли претворить в жизнь свой потаенный умысел завладеть Сибирью.

Таким ловким авантюристом еще во времена первого русского царя Ивана Васильевича Грозного был Генрих Штаден, немецкий шпион, предлагавший английской королеве Елизавете безумный план, как за небольшие капиталы завладеть Россией, пленить Ивана Васильевича Грозного с сыновьями, запереть их в клетку и возить по Европе, как диких зверей. Елизавета от этой затеи отказалась, и Штаден в короткое время как толмач втерся в доверие к московскому царю, пошел с Грозным в поход на Новгород, там пограбил купцов и с несколькими возами добычи вернулся в столицу, оттуда подался к Белому морю, прослышав о Златокипящей Мангазее, и стал сыскивать в дальний город потаенные пути с намерением продать дорогу в Мангазею английским купцам.

Помогли, нет украденные у поморов сведения бриттам и саксам, но их красивые, изукрашенные бриги и корветы дошли только до Вайгача и Шараповых Кошек, а там благополучно завязли в торосах и многие затонули у островов, унося с собою несчастных матросов. Неизвестна и судьба авантюриста Штадена, куда-то пропавшего с Мезенских и Печорских берегов. Вильям Баренц решил, что открыл в походе неизвестные острова. Архипелаг назвал Шпицбергеном («острые горы»). Хотя поморы столетиями называли ту землю Грумантом, а мезенских зверобоев – груманланами, а на их походной карте два главных острова Груманта были обозначены, как «Большие Буруны и Малые Буруны» от невыносимого дьявольского грохота во время торошения льдов, нарушавшего безмолвие океана в осенний сезон торошения льдов. Стамухи высотою в десятки и сотни сажен выползали из глубин океана, как диковинные адовы существа (гигантские раки), во мраке ночи и наседали друг на друга с жутким визгом, притираясь ребрами, выстраивали себе стеклянные дворцы.

А Новая Земля к тому времени уже лет восемьсот, а то и куда более, носила поморское название «Матка», на которой издревле промышляли мезенские поморы. А компас, по которому выстраивалось направление морского пути, назывался «Маточка». Баренц едва перенес долгую ночь, заболел скорбутом и, возвращаясь домой в Голландию, умер в пути с убеждением, что сделал величайшее открытие. Хотя возле становища на северной оконечности Матки, где зимовала экспедиция Баренца, были издалека видны древние поморские избы, амбары, вешала для белушьих неводов, останки кочей и лодей и огромные, в две сажени, «оветные кресты», указывающие путь на север и на восток. Но становье не было занесено на карты, в западные синодики, бухгалтерские ведомости, не упоминалось в летописях и королевских документах, значит, никто тут и не бывал, и Баренц явился как бы первооткрывателем новых земель.

Хотя в те времена море, по которому плыл Баренц, уже называлось на картах Скифским морем, а океан – Скифским ледяным океаном. И меня постоянно удручает, что современные ученые-псевдоисторики не только невежественны, но и совершенно лишены национального чувства, подчиняясь протестантским законам: что успел схватить – то твое; словно бы наши косорылые, перестроив душу на иноземный лад, что и случилось при Петре I, скоро утратили совесть и почтение к предкам, не имеют своей родины, с легкостью отдают извечные русские земли, приобретенные огромным усилием и мужеством, под «первородство» угро-финнов, пришедших с Алтая к Скифскому океану лишь в начале второго тысячелетия…

Леруа плохо учил русский язык, тем более совсем не знал быт и нравы мезенцев, их мужественный образ жизни, готовность переносить невыносимые тягости; русские скифы были особым сословием русского народа, истинные кочевники, тысячи лет хранящие русскую натуру, всегда готовые к подвигу и смерти; меж груманланами не поминалось, что утонули покрутчики, погибли товарищи-артельщики в море, друзья, отцы и братовья, но говорили из веку, как заповедано дедами: море взяло; «а море если кого берет, уже не возвращает обратно». На кресте выскребывали ножом: «На долгий отдых повалился», «Море – наше поле, оно кормит и поит», «Море – наш батюшко; кто в море не бывал, тот Богу не маливался». Нельзя было возноситься над Ледяным океаном, бахвалиться, но и не следовало падать ниц перед ним, кваситься, распускать нюни; Ледяной океан любит ровню себе, любит людей уважливых, сильных, отважных, решительных, исполненных мужества, работников, лишенных робости…

И как понимание Груманта мезенским или кольским помором отличалось от слащавых песнопений сладострастного городского обывателя, не понимавшего таких сложных отношений человека с Богом, природой, могучим океаном, перед которым вроде бы ты ничтожная тварь, но силой духа равен ему; поэт Федор Сологуб, питерский путаник, не мог проникнуться богатырской статью поморянина; ведь не в московских и петербургских каменных вавилонах хранились старины, сказания и богатырские былины, эта долгая история русского народа, а на берегах русского Скифского океана:

Грумант покрыт стеклянной шапкой,

Под этой шапкой так тепло,

Что у девицы очень зябкой

Давно смущение прошло.

Что ей громады ледяные

И внешний ветер, и мороз!

Ведь стекла отразят сплошные

Разгул неистовых угроз.

Искусственное здесь сияет

Светило, грея дивный сад,

И роза здесь благоухает.

И зреет сочный виноград.

Где мирт вознесся горделиво

На берегу прозрачных вод,

Нагие девы нестыдливо

Ведут веселый хоровод.

Я представляю, какие бы чувства овладели Федором Сологубом, если бы, находясь на зимовке на Груманте в крохотной разволочной избушке в долгую, в четыре месяца, непроглядную ночь, в бесконечную тоскливую вьюгу, к нему бы явилась красавица Знобея, девятая сестра грумантской Старухи-Цинги, и заползла бы к нему под овчинное одеяло. Из-под его пера родились бы, наверное, совсем другие строки.

И если бы записал рассказ зимовщиков о их злоключениях не француз Леруа, а Федор Сологуб, то, наверное, сочинил такое