Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

«Пет-ру-ша-а?! – донесся вдруг девичий голос с океана; парню поблазнило, что по водам залива приближается к берегу его Знобея и призывно машет рукою. Макаль вздрогнул, решительно окстился и поспешил спрятаться в зимовейке.

В разволочной избушке Пётре вдруг стало совсем худо, пропал интерес к еде, к вечерней выти не подошел, его охватил озноб, и в глазах появился страх. Прокопий перебирал добычу, уловленную Петрухой на кулемнике, когда подпал под девку Знобею, часто оглядывался на мальчишку, понуро сгорбившегося на лежаке, и удивленно качал головою. Складывая добычу в мешки из шкуры морского зайца, Проня насчитал двести голубых песцей.

«Господи, такого случая еще не бывало, чтобы одни голубые. Слышь, Петруха? Тебе девка-то твоя крепко пособила».

Но Пётра не отозвался, а что-то непонятное зачастил, заикаясь, свернулся корчужкою, прижался к стене: и вдруг заскрипел зубами с таким отчаянием, словно задумал выкрошить зубы; с кровью выпадут сейчас из десен, и сразу станет легче, сымется груз с души…

«Побежал на поклон к бабе своей, да?! А я тебя не спущу… Слышь меня, замухора?! – вскричал Проня и резко сбросил с парня овчинное одеяло. – А ну, вставай, замухора! Немытый, голодный в постелю улегся, грязный кушник… Какой страм, и-эх! Мало мамка за уши драла. Вот расскажу ей, чем ты на промысле занимался… Пусть порадуется за сына-отелепыша… Пей давай, ешь, и с утра чтоб на путик, замухора».

Проня напоил Петруху кислой ставкой, скормил корчик морошки, дал водки с чесноком, натер подошвы и грудь сырым медом, завернул ноги в песцовые подчеревки… Заварил в туесок брусники, ягод вереса. Парень покорно слушался, уставясь пустыми глазами в дальний угол зимовейки, откуда поманывала ему девятая дочь царя Ирода. Проня закрестил тот угол, плюнул-дунул, загрубился: «Кыш, поганка, нечистая сила, подь в тартарары». Опрокинул парня обратно на лежак, накидал всяких шабаленок, добавил в печуру дровец. Его отчаянно позывало в дрему, но Проня крепился, ждал, когда придет «она». За волоковым окном скрипел снег, хлябала в кожаных петлях уличная дверь, кто-то рвался в окно, пролезал с крыши в жило. Проня читал непрерывно «Господи, помилуй нас грешных» и обметывал крестами углы зимовейки. Он крепко верил в силу креста. За стенами раздавались девичьи голоса, иродовы дочки пытались петь, дико хохотали, порою пугливо замирали, прислушиваясь, когда Пронина молитва больно ушибла им в груди. Проня больше не стерпел диких выходок, зарядил мушкет и дважды выстрелил в волоковое окно, не пожалев зарядов.

Девки завизжали, кинулись наутек, и только когда на воле стихло, Проня приотодвинул Пётру к стене, сам улегся с крайчику лежака, еще сонно прислушиваясь к заливистым стенаниям вьюги в пятнике…

Наутро двинулись по кулемнику в сторону Магдалины. До становья десять верст. Взяли в ловушках двадцать черных песцей и ни одного белого. «Чудо-то какое… Одни черные… звери ти». Петруха не отзывался, брел, слепо уставясь на носы кунд (широких охотничьих лыж, обтянутых лосиными камусами), изгорбившись, едва тянул чунки. И жалко бы «зуйка», а куда деваться? В дикое место попали, и надо все пережить… Проня Петру коли нанялся в няньки – надо терпеть. На полпути повернули обратно к караульне.

«Вадит, Пётра, крепко взялась за тебя Знобея, оснимывает шкуру. Люб ты ей, сынок… Бережет по какой-то нужды “нечистая”, знать, спускать от себя не хочет. А ты не поманывайся, малой, не клонись под нее, – нудил Проня, разгребая из-под снега кулемки, подновляя в ловушках приваду. – Ты мужик или раздевулье? Стой на своем… Бывало, и меня ломала эта дрянь окаянная. Ну а как? Всяко век-от наживессе: с коровой и без коровы… Чего стоишь-то? Работай давай, трудись. Мужество надо иметь к такой жизни… Крепись, сынок. Завтра в другой угол побредем… Ишь, вот, засветало на улке, засветало, Господи, помилуй… Ночи конец, солнушко выпросталось. Сколько радости-то, братцы мои. – Проня поклонился на юго-восток, где по его разумению стоял монастырь. – И вам, Зосима и Савватий, соловецкие исповедники, русские богатыри, мое благодаренье. Только вашими молитвами и живем…»

* * *

К утру Петруха пропотел, согнал лихоманку, всю ночь бился, спать Проне не давал. Сполз «зуек» с лежбища, взгляд осоловелый, испуганный, оставаться в зимовейке отказался, хотя ныло в груди, Макаль часто скашливал, косил водянистым взглядом, будто что-то искал потерянное, но боялся на утрату наткнуться взглядом.

Привычно собрались на ухожье, но, прежде чем встать на лыжи, Прокопий обошел зимовейку, примеряясь к месту, где схоронить Илью Ермакова. Позвал Петруху к заливу. Остановились завороженные. По небу растеклись багровые заводи, отражаясь в воде зыбкими перьями. Вдруг послышалась визгловатая песня, стук весел о нашвы, заливистый смех: из огненного костра вылетел черный, густо осмоленный карбас, поравнявшись с артельщиками, замедлил ход. На корме мостилась страшная Старуха-Цинга с оскаленным зубастым ртом, на месте лица обугленный безволосый череп и белые, вылившиеся из обочий голые куриные глаза; на пяти лавках сидели с веслами десять красавиц – младших сестер Старухи, каждая из «завлекух» на загляденье, глаз не отвести. Пётра шарился взглядом по девицам, но Знобеи не увидел. Его схватила дрожь, и парень готов был бежать до карбаса по лосной воде, не замочив пимов, как, бывало, ходил Спаситель.

«Отваливай, сестры, здесь есть табака, ставка и кислая морошка, но нет нам поживы… У Знобеи с парнишкой своя игра. А со стариком не сладить нам», – крикнула Старуха-Цинга, и карбас стремительно делся с глаз, исчез в пламени утренней зари.

«Проня, дай стрельну в эту гадину! Ты что, ничего не видишь?» – вскричал в отчаянии Петруха, заливаясь слезами, вцепился в мушкет, висевший за плечом старика, пытаясь сдернуть.

«Успокойся, сынок. Они нас не трогают, и ты их не задей… Пойдем сбираться на Магдалину. Сменщики приедут, подберут в хозяйстве… А мы и так дивно пушнины взяли. Молодец ты, Петруха… Поедем давай домой, сынок».

15

На Петровщину артель Макаля съехала с Магдалины. Чего тянуть, когда все приспели, значит, пришла пора попадать в родные домы. Что упустили за год, не поднять напоследях, как ни спеши. Да и погода торопила, и покрутчики зацинготели, трудно далась зимовка. Вот и кормщик Макаль с хрипом, тяжело дышал, часто скашливал и жаловался на грудь. Подгадали спутний ветер, быстро собрались и подняли якоря. Артельщики сели на греби, пока не вытянулись из губы. Прощай, Магдалина! Век бы тебя не знавать!

Еще не подняли паруса, на каменистую кручу, из-под которой струил родник, выскочила девка в черном повойнике с кустышками в