Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

берется у самохвала, никто толком не знает до сих пор… Не было ни гроша, и вдруг серебряный рубль. Казалось бы, откуда во мне талану взяться? Бывало, только слушал да мотал на ус… Как ягода по ягоде – полное лукошко, после, откинув спутную сорную мелочь, корешки да травки, пересыпь улов в зобеньку, почерпни пригоршней, поласкай в ладони, и тут подивишься красоте ягодинки. Так и старинушка, милый мой, дает о себе знать, как пропоешь да слезы оботрешь, ясными очьми и увидишь, сколь ладно все да складно спелось, да как приманчиво зардеются и загордятся душевные слова, будто алая клюква за первым утренником. Так и слово по слову – сплывает с языка старое предание…»

Проня и сам не понял: то ли сказитель Муха объяснил ему, еще ребенку, рождение старины, то ли сейчас самому пришло на ум и сочинилось, связалось в путанку колдовских слов.

Проня вычерпал грязную после бани воду, выкатил в сенцы бочку: теперь нашлось место в изобке и ему. Раскатил у истопки медвежью шкуру, под спину кинул олений совик, под голову – маличную рубаху, вытянул с груди медный складенек, поцеловал, помолился святым соловецким угодникам, укрылся малицей – и в сон.

На Груманте дня нет. С Михайлова дня четыре месяца ночь.

* * *

И как тут не вспомнить завет истинного русского груманланина из Архангельска Бориса Викторовича Шергина, выросшего у отца в охапке на вековечном поморском знании:

«Возьми крест, падай под тяжестью его, да опять неси. Господи, впереди тебя на Голгофу идет сам Христос…

Возьми на себя подвиг, унылый преогорченный человек, отряхни мрачный сон. Возьми иго, возьми бремя, реченное в Евангелии, возьми на себя крест».

«Тина, болото век сей! А ты утверждайся на камне, на Христе, нащупывай его ногами, не теряй, помни, что другого утверждения нет.

Осенью, в ночи, в туманах, в непогодушку река та бурлива да в дождях широка, а паром все ходит, направляет людей сквозь бурную непогоду. В потемках тех нащупывают люди канат да держатся за него и тянутся к тому берегу. Этот канат – Христос, а паром с людьми – род человеческий, переплывающий многобурную, многомятежную реку жития сего» (Б.В. Шергин).

Шергин имел полное право так писать. В 1918 году оккупанты в Архангельске забрали Шергина на принудработы, и он попал под вагонетку. Шергину отрезало ступню. Эта беда подвигла Шергина вернуть кольцо нареченной невесте, и он всю жизнь прожил бобылем.

Об этих превратностях Борис Викторович писал с чувством неизбывной печали.

Борис Шергин жил после мезенца Прони Шуваева через пятьдесят лет, но к нему и перешли былины помора-краснопевца, хранителя народного слова, знаменитого сказителя, которого так и не успели записать на «машину с трубою», пропустили мимо. Собиратель крестьянской поэзии А.Д. Григорьев приехал в Нижу через шесть лет после кончины Прони Шуваева, но все, кого петербуржец записывал на Кулое и на Канине, ссылались, что учились пропевать былины у Прони из Нижи. Так певец старины глубокой, уроженец Лампожни, житель Мезени стал легендарным сказителем груманланов. На смену Проне пришла с Пинеги кривобокая старушка-сиротея, прошачка с зобенькой по кусочки, знаменитая «былинщица» Марья Дмитриевна Кривополенова, портрет которой висел в убогой комнатушке Шергина. И пропевания Прони из Нижи через Марьюшку Кривополенову перекочевали в душу Шергина, восхищенную красотою и глубиною поморского слова. И Шергин стал пропевать по Москве старины, услышанные от пинежской бобылки…

Это чувство восторга Шергин посылал следующим поколениям:

«О, былина! Детям забава, юным утеха, старым отдых, работным покой!

И кто ноту знает, добро бы ему и о том порадеть, чтобы напиться песни от живых сказителя уст. Поючи, простирайтесь на тот архангельский язык.

Пой по старине: держи ясак постановной.

Забудь дневную печаль.

Поючи, держи в уме студень северного моря, архангельские текучие дожди и светлые туманы. Тогда станут былинные словеса поющим и послушающим не на час, не на неделю, на век человеческий» (Б.В. Шергин).

13

Поморы – промысловики и мореходцы. Для них не заказаны пути-дороги ни сушей, ни водою. Тяжела, на износ промысловая лямка, когда «грудной, рыба валом валит – промысел, что подход селедки, наваги, трески, зубатки иль палтосины, не знаешь, как и убраться, по колена в селедке бродишь; поспешать тут надо, иначе затухнет¸ пропадет рыба на берегу, вот и мечешься как угорелый, иль в бочки – сельдянки солить, иль в море лопатами срывать. И такое бывало на веку (и в советское время бывало: придет с моря траулер, а на берегу улов не принимают, забиты холодильники; ждут-пождут моряки с неделю, а после сотни тонн трески срывают с корабля в море).

Так и на зверином промысле на тюленьей лежке. На часы не смотрят, работа без сроку, артельная, без суеты, но споро, без прохладца, без перекура, каждый на своем месте: вперед не суйся, но и не отставай. Работают молча. Только ино кормщик прикажет: «У-ух, взяли, гляди-спусти». Вот и весь разговор, всем в артели все понятно. И никаких перекуров, Пока воду выжидают между прибылой и убылою, – вот тогда можно и «козью ножку» завернуть, иль набить трубку турецким табачком, и закусить, у кого чего найдется в походной кисе. Некоторые кормщики-староверы и на дух не переносят табашников и сами не курят, уверяют, что табак отпугивает рыбу от снастей. На зверобойке вообще нет перекура, там помор угорает от работы, пока льдина, на которой лежит юрово, не выкрошилась, не двинулась в океан, и тюлень не кинулся в бега. Тут особенно зевать, ловить ворон некогда, бей зверя дубиною, стреляй из мушкета, пока терпит, не отвалилась от усталости рука, а «масляк» еще не пропитался насквозь слизью и звериной кровью. Трудное это дело – зверобойка, и для души муторна.

Без «масляка» на вешний промысел и не ходи. Хотя и он порою не спасает… Вода и с верхов и с низов, со всех краев, морская, дожжинушка, да и с сетей льется. А морская вода соленая, крутая, разъедает руки, лицо, да и глаза тут береги; заливается в бахилы, в рукава, взашей. Не случайно в Поморье говорят: «Пола мокры, дак и брюхо сыто». (Эта присказка мне знакома с детских лет.) На морские промыслы не хаживал, но возле дома у реки шатался с малых лет, и на рыбалке порою так ухвостаешься, так увозишься в грязи, что сухой нитки на теле нет, хотя улова-то на копейку, пусть и крохотный он, незавидный, но со своих рук.

От промыслов редкий мужик не заболевал ломотой и сухотой: к старости руки тоскнут от холодной морской воды, а ноги пухнут. Редкой