Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

Койбенцы – рукавицы из оленьих камусов – были хорошо просушены на печурке и сейчас ласково льнули к ладоням Петрухи. В походе морем главное руки и ноги не ознобить, когда на гребях идешь. Ко всякой мелочи привычка нужна, чтобы вросли в память, чтобы после не ссылаться на забывчивость; это в старости заведется в голове труха и все дельное само высеется, как бы сквозь сито. А молодой да юный все должны схватывать на лету да на ходу.

Дважды подменялся Прокопий Шуваев, садился за весла, чтобы не околеть на правиле. Добро, соловецкие угоднички помогали, не давали океану разгуляться. Волна была кроткая, море лосное, упокоенное, как бы обраделое до самых мрачных глубин. А сорок верст – путь немалый, если пеши попадать по Грумантским горушкам. В молодости на путях бывал Прокопий и весельщиком на средней скамье на карбасе-семернике, когда имел силу: трудная эта работенка, жилы на кулак мотает, ломает хребтинку, особенно если ветер «отдорный», или «противняк», и карбас неумолимо сбивает от берега в голомень, где скрадывают каменистые корги; так и норовит полуночник загнать христовенького на мель. Трудись, груманланин, удача артели в твоих руках…

Огромные пространства Ледовитого океана сотни лет были распахнуты перед поморским сословием, пуще железных цепей неумолимо притягивали к себе, держали возле, забирая душу в полон, и отталкивали своим грозным видом, трагическими картинами, красотою, близкой смертию, но и беспечальной игрою могущественного великана с самонадеянным человеком-игрушкою, мечтающим о вечности, который вроде бы и страшится великана, но и не может жить без него, как без Бога, и, смотря в его глаза, обреченно возвращается к нему в плен, испытывая при этом и муки, и сладкое счастие, так непохожее на земные удовольствия, и душевный спокой.

Мезенская волость XVII века – дальний выселок новгородской купеческой республики, мечтавшей в XV веке отойти от православия, скинуться под католическую Польшу, но великий князь Иван III вовремя увидел это предательское намерение и разгромил на реке Шелони «кованую» рать Новгорода в десять тысяч конных воев. Так вот, русско-скифский окраек Скифского океана в те годы был равен большому европейскому государству: Белое (Молочное, Райское море), Кулой, Зимняя Золотица, Пинега, Мезень, Печора, Златокипящая Мангазея, Пустозерск, Северный Урал, Ямал, Колгуев, Новая Земля (Матка) – тысячи верст рек и сотен речек, озер, кишащих рыбою, болот, лесов (тайболы, суземков), которые обживались поморами две тысячи лет. Не отсюда ли тяга к походам и эпическим былинам о подвигах древних богатырей, сохранившихся только в Приполярье…

Но само-то Поморие с былой столицею русского королевства в Ростове Великом (считай, что это была большая половина Руси) кормило Московию многие века; вот и поныне страна живет от Севера, его золотом набивает вечно голодную свою казну, часто спесиво забывая о кормильце, ибо редко Северу протягивает благодарную руку помощи, но всячески выживает русского старожильца с их вековечной родины, куда угро-финны прибрели с Алтая через тысячу лет; но об этом мало кто волнуется, пытается помочь, а если и знает суть дела, то помалкивает, спрятав взгляд в землю. В старину укладывались в кремлевские амбары сотни тысяч (миллионы) соболей, шкуры и меха морского, речного и таежного зверя, мед-сырец, сало, кожи, дорогая рыба и ловчая птица; позднее золото, лес, алмазы, уголь, рыба, нынче алмазы, золото, уголь, металл, нефть и газ… Лукоморье Ледяного океана – это скрыня, набитая дороговью, бесценный бриллиант в оправе русского государства, за которым уже четыре столетия и охотится западная немчура. Но по скудости ума, черствости и лживости властей, самовлюбленности, малодушию и жадностью чиновных «супостатов», изменивших Христу и поклонившихся «золотой кукле», нынче редко кто из серьезных людей в России задумывается, что богатство государства, его мощь копились и ныне прирастают от Севера, натурою мужественного русского человека…

14

До разволочной избушки добрались при полной луне. Закодолили карбас в протоке, затащили в гору якоря, чтобы подальше от беды; снесли в хижину мешки с пушниной. Петруха вернулся в караульню, как к себе домой, – все было знакомо и обжито. Но что-то постоянно беспокоило парня, чей-то взгляд утыкался в спину, морозил хребтинку меж лопаток, теребил шерстяную вязаную рубаху-бурзунок, вроде бы знакомо щекотил, меж лопаток. Оглянется Пётра, обведет взглядом череду зубастых гор, синие тени провалищ, черные лазы в пещеры – никого: вроде бы и радостно, что отступилась ведьмачка, ушла за ледники, за болота в другие становья сыскивать себе нового любовника, но и смутно, суетно на серде, и на душе жалость и горечь.

«Не призывай! – сказал Прокопий Шуваев Пётре. – Затолкает в могилку, проклятая сучка… Ты парень в самом соку, только жить начинаешь, так не поддавайся всякой “сыкухе”, если зажгло нетерпежом, дай ей хорошей лупцовки промеж лядвий. Господи, помилуй, – окстился Проня, хорошо понимая тревогу Петрухича. – Моли Бога, парничок, чтобы отступилась совсем, злая тень, сатанино отродье. Помози, Господи, нам, грешныим, наша всечасная опора и надёжа, дай ключку подпиральную, чтобы опереться в битве с вражией силой!»

Проня Шуваев замолчал, снашивая пожитки, какие в сени, иные – в промысловый амбар. Двусаженный поминный крест приставил к передней стене избенки, глядящей в запад, на океан, понизу прикопал снегом, чтобы не обрушило ветром. Над телом Ильи Ермакова надуло высоченный сугроб. Сразу разгребать покойника не стали, уже не оставалось сил; да и стоило продумать, как и где хоронить, нынче или в июле, когда сойдут снега, приедут артельщики и с молитвами предадут тело успокоению. Обычно мертвых промышленников на Груманте не хоронили, а отпускали в океан под покров Матери Богородицы. Но Ермаков завещал предать тело земле. А где тут земля-то? Хорошо, если на два пальца. Кругом на острове гольный камень. Мелко прикопать – раздерут песцы на волоти, а сухояловые костки растащат по острову звери, расклюют птицы: и где тогда собирать останки Ермакова во Второе пришествие, когда сошедший с небес Господь совестным людям будет даровать новую жизнь? Но только тем, кто лежат в упокоении, не тревожно на месте погребения; вот тогда-то и прильнут костка к костке усопшего, и восстанет человек во всем своем облике и станет жить новый век. Так научали святые, писания и утверждали соловецкие исповедники, коих чтит северный сказитель Проня из Нижи, дескать, «нельзя ворошить «упокойника», а «пусть лежит тама, где сразу закопан»…

А Петрухе жутковато ходить по насту, под которым совсем рядом, прямо под ногами, лежит его артельный товарищ. Но,