Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

английского матроса, – остров Эдж. А остров Малые Буруны в старину назывался Марфин остров. К южной части примыкало множество мелких окрайков гранитной земли под названием «Архипелаг Тысячи Островов», каждый площадью в шесть – десять английских миль. На один такой клочок и угодили наши мореходцы…

В XVIII веке русских карт на район Груманта вообще не было. Поморы издревле плавали по своим записям, указаниям морских путей со всеми подробностями, которые заносились в поморскую лоцию и передавались только русским кормщикам, а свидетельства о Ледяном океане хранились в большом секрете, чтобы не попали в протестантские и католические руки. Чтобы чужие люди с дурными намерениями не попали в поморские угодья и не привели за собою военные отряды. Карта Герарда ван Келлена была выдана экспедиции адмирала Чичагова.

На острове Полумесяца у южного берега острова Эдж геолог Кейлау в 1827 году обнаружил поморское становье; над входной дверью избы была надпись: «Сия изба староверска». На одном из крестов, стоящих возле зимовья, была дата, вырезанная ножом, которую еще можно было прочесть: «22 апреля 1731 г.». Остальной текст, который вырезают обычно поморы уставной старославянской вязью на оветных крестах, уже повысыпался. Видимо здесь и встали на вынужденную зимовку «полярные робинзоны» в августе 1740 г. – предположил геолог Кейлау. Наверное, мезенские староверы высадились на этот островок в уверенности, что тут может быть охотничье зимовье.

Леруа рассказывал, как он познакомился с мезенцами по совету графа Шувалова: «8 января 1750 года имел случай с ними поговорить. У них были привезены с собою разные вещи своей работы, кои взяли с собою для подарка графу Шувалову… Когда вернулись братья Иньковы в Архангельск, обер-аудитор адмиралтейства господин Калингштадт привез их к себе и расспросил, чтобы после издать. Время спустя он прибыл в Петербург и, увидев мое сочинение, признался, что оно совершеннее и полнее его. И отказался от намерения издать свое…

По словам мезенцев, Еремей Окладников отправил в 1743 году четырнадцать человек на Грумант. Восемь дней имели способный ветер, но в девятый день он переменился. Вместо того чтобы достичь западного берега Груманта, куда ежегодно плавают голландцы бить китов, и прибиты были они к восточной стороне сих островов, к Ост-Шпицбергену, который у русских известен под именем Малого Буруна, собственно Шпицберген называется Большим Буруном. Лишь только они версты на три, или на половину немецкой мили, к нему подъехали, как вдруг судно их запер лед, что им причинило весьма великую опасность. Они стали думать, где бы им перезимовать; тогда штурман припамятовал (подкормщик Алексей Иньков), что некоторые мезенские жители вознамерились однажды перезимовать на оном острове и для того взяли с собою из города приготовленный к постройке на острове лес и привезли на судне, и будто действительно в некотором расстоянии от берега. По сим штурмановым речам приняли они намерение прожить здесь зиму, если она еще цела. Взяли с собой рожок с порохом на двенадцать зарядов и на столько же пуль, маленький котел, двадцать фунтов муки в мешке, огниво и несколько труту, ножик, пузырь с курительным табаком и каждый по деревянной трубке. С таким малым запасом прибыли они на остров.

Они нашли в скором времени ту хижину. Она стояла от берега в четверти английской мили. В короткое время настреляли двенадцать оленей».

Тут сразу возникает множество неясностей… Да. В XVIII веке мало кто из чиновников да и дворянства знали простонародный (тем более поморский) язык, больше изъяснялись на французском, английском и немецком. Леруа писал на французском, а второй вариант повести – на немецком. Видимо, Леруа плохо понимал мезенцев, многое напутал, вот и в переводах появились разночтения. Расхожий вариант: дескать, уже возвращались домой с промысла, как надумали на Малом Буруне настрелять оленей для свежего мяса: четверо из артели направились на охоту, и тут судно разбило торосом… Этот перевод кочевал по всем изданиям и даже при допросах считался основным. Тогда возникает вопрос: а зачем искали избу, если возвращались уже домой?

Становье промышленники нашли:

«Бревна прохудились, в пазьях мох вывалился, дуло насквозь. Длиной в шесть сажен, а в ширину и высоту по три. Были сени шириной две сажени и две двери из избы в сени и на улицу. Была глиняная русская печь без трубы, которая не только для варки и для тепла, но и можно полежать, когда холодно. Когда топят отворяют двери и три окошка длиной один фут, а шириной полфута, прорублены в стене, закрываются доской. В избе потолок так черен, словно из черного дерева, а от полу до окна чист и бел. Изба ставлена давно; переночевали в ней спокойно. Утром пошли на берег, чтобы рассказать спутникам о избе и помочь таскать с судна поклажу, добычу и оружие. Но увидели только пустынное море и совсем без льда, которым было накрыто накануне. С великой печалью вернулись в свою хижину…»

Леруа и не надо было особенно владеть русским плебейским языком, ведь он, истинный европеец, закончил два немецких университета, прекрасно знал немецкий и французский, исполнял для академии переводы с этих языков. Неизвестно, сам ли Леруа переписывал с французского на русский или переводили петербургские литераторы. Но писарчуки, что переводили исповеди поморов с русского на немецкий и французский, приказные и дознаватели не знали толком ни одного языка, но придерживались того барско-чиновничьего слога, на котором изъяснялись тогда в столице, презирая свой, «подлый». Эти исполнители заказа графа Шувалова не помнили земли, своего рода, языка и быта, в котором жили их предки, выбиваясь в люди. И, читая повесть, объяснительные допросные записки, невольно возникает чувство, что бездушные люди рубили топором еловый пень, а не писали по гербовой бумаге гусиным зачиненным пером, макая в непроливашку, закусив нижнюю губу; а иные катали тачки с углем на руднике Груманта; ковали подковы в сельской кузне в четыре руки с подручным на задах деревни, стыдясь своей грязной постылой работы…

Леруа назвал повесть, написанную на скорую руку, и отдал на публикацию, боясь, что его опередят: «Приключения четырех российских матросов, к острову Шпицбергену бурею принесенных». Книга была издана в 1766 году во Франции и переиздана в России через шесть лет. Сразу вызывает сомнение само название работы. Будто бы русских людей никогда и не бывало в Ледяном океане, а этих мучеников на Шпицберген случайно занесло внезапным штормом. Но название повести дано со скрытым умыслом.

В те годы Европа искала короткие пути по северам на восток, к ароматным морям Китая и Индии. Считалось в западных королевствах, что Шпицберген был открыт Баренцем в походе в 1596 году, и русские к огромному архипелагу никакого отношения не имели, хотя поморы занимались промыслом на тех островах уже не менее пятисот лет