Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

же поверхностное описание, где все было придумано и слащаво, хотя и написано образованным городским обывателем, знающим, что такое ружье и пороховой заряд. А главным бы героем стал очередной «недотыкомка» уже с Поморья. Приближался 1905 год, и большинство питерской интеллигенции тяжело болела не только скепсисом, но и отсуствием национального чувства, веры в особость русского народа, в его великое прошлое, впала в глум, в чужебесие; вот и не восхитился Питер подвигом поморов, не изумился его характером, не совершил из этого исторического случая примера для подражания в народе, тогда бы о полярной драме знали во всех уголках страны, изучали бы этот подвиг в школах, и сама минувшая история встала бы рядом и послужила полноте русского сознания. Но увы, либералы уже захватили «почту, газеты, телеграф и банки», и драма, случившаяся на Груманте, изданная крохотными тиражами, канула в нети, утонула, не всколыхнув русскую нацию средь либерального «шумного бала Питера и Москвы».

Леруа не только переврал древние родовые фамилии мезенских мореходов, уходящие на многие столетия в глубь русской истории, но и нарушил, не обьясняя, читателю многие факты шестилетней зимовки на Малых Бурунах. Так под чужими именами мезенцы и вошли в мировой легендарный синодик «робинзонов», хотя подобных мук и страданий не испытали больше никто на свете.

Знаменитый ленинградский фольклорист и географ профессор Михаил Белов разыскал в архивах подлинные имена мезенских зимовщиков, спасенных выговским старовером Амосом Корниловым: это братаны Алексей Иванович Иньков (Турпан) и Хрисанф Прокопьев Иньков (Крысан), Степан Шарапов (Кабан) и Федор Андреевич Веригин, который не дожил до спасения шесть месяцев.

Конечно, записям домашнего воспитателя Леруа сложно доверять. Даже судя по этому маленькому отрывку: «У мезенских робинзонов было с собою только двенадцать пороховых зарядов, которые они израсходовали при охоте на оленей сразу же, как только вышли на берег. Кроме того, у них был топор, с помощью которого из плавника, выброшенного на берег, они заготовили дрова для отопления избы…» (Леруа). Так зверобои не могли рассказывать…

Сразу бросаются в глаза две неточности… Что за «пороховые заряды»? Оленей и медведей били пулей из пищалей, или мушкетов. Пули отливали иль в пулелейке, или носили собою свинцовый прут, от него отрезали кусочек и скатывали пулю, порой помогая зубами, потому в суземках у ижемских и русских охотников были плохие, стертые зубы; они скоро выпадали на путиках и у полднищ от тяжелой еды, от частых простуд в плохо обихоженных лесных зимовейках, когда за ночь приходилось три-четыре раза вставать и подкидывать дровишек, ибо хижа, топящаяся по-черному, быстро выстывала. Свинцовой пулькой, жеванной зубами, били белку, куницу, иногда боровую птицу, рысь, выдру…

Вторая неточность: на Грумант плавника с Матеры не приносит, и в этом большая тягость и забота всегда была для зверобоев; леса на островах не растут, даже ера (мелкий ивовый кустарник) не выше мужской ладони, потому дрова привозили с собою на судне. Плавник обносило стороною, мимо архипелага, на Зимний берег Белого моря, где оседало множество леса, и он тлел у заплесков десятки лет. Где-то по Пинеге, Мезени, Северной Двине, Онеге разбивало сплавные плоты, местами бревна сплавляли молем (самоходкой), на берега рек и лесных речушек сгоняли парней и девчонок, и они баграми сталкивали омелившиеся лесины обратно в воду: иные бревна не попадали на лесную биржу, их из устьев рек выносило в Белое море, таскало по океану и течениями прибивало к островам и берегам Матеры. Жители поморских деревень пользовали плавник на дрова…

Мезенские мужики и поныне достают дрова с речки Пыи из малоземельской тундры, где еще стоят березняки за двадцать километров от города, откуда и прежде волочили дрова на лошадках-мезенках, просевших в снега по пузье, везли дровишки; правда, нынче достают тракторами, тратя на дрова весь отпуск; ведь надо заготовить истопки на год, когда на северах двенадцать месяцев зима, остальное – лето, – шутят мезенцы. Правда, теперь на Зимний Берег за дровами не пускают, погранцы стоят, сторожат Белое море от груманланов, вот и рыбки на зубок не возьми с воды – кругом запреты: Матка закрыта для атомных шахт, Грумант отдан норвегам. Правда, ненцам можно и в море ходить, и зверя бить, и рыбу ловить; они теперь на северах хозяева, якобы коренной народ. И не знают того в Кремле, что ненцы, ханты, манси и другие племена бежали с Алтая к Ледяному океану по Оби, спасаясь от алтайских скифов, на тысячу лет позднее русских скифов. Но для кремлевских очковтирателей десять веков – это не время…

* * *

Ведь когда пошли на Грумант, наверное, не думали на Малых Бурунах зимовать, а полагали на западной стороне Больших Бурунов охотиться, а жить в становье на Магдалине, где океан теплее и лето длиннее, туда толкаются теплые воды с Гренландии. И вот лодья пропала, а вместе с нею и весь годовой запас, который готовил молодой мезенский купец Еремей Окладников для зимовщиков; а куда народ подевался – в ум никак не придет: иль море взяло, иль бурею отнесло в датскую сторону, и остались на острову четверо бедолаг с пустыми руками, совсем не готовые к зиме, обреченные на неминучую смерть без снастей и огневого запаса, даже спицы на моржа нет, ни пилы, ни напарьи, ни рубанка, ни мелкого ствола на птицу, ни остроги, ни кутила на сального зверя, нет исподнего белья, домашних отопок иль басовиков, в чем в становье коротать долгую зимнюю ночь, ни куска мыла домашнего, ни хозяйственного, сваренного на дому из моржового сала, ни кусочка масла коровьего, ни скляночки масла постяного, ни горшочка дикого меда, ни ставки, ни чеснока, ни бурака ягоды-морошки, чем с цингой боротися… А главное – ни горстки муки, ни сухарика, ни крупицы соли, ни свечей, ни жирничка, в чем свет хранить. Ну ничего, милые мои, нет в стану, чтобы пережить хотя бы зиму. А там как Бог даст… Только и осталось подкормщику развести руками и взмолиться: «Господи, помоги нам, грешным, пустым и никуда не годящим людишкам, дозволь нам жить, сколько доведется, может, еще и сгодимся, да и дома в Мезени бабы ждут с ребятишками» – так простонал мысленно Алексей Иньков, перебирая в уме просыпавшиеся на артельщиков заботы, которые надо перемочь, и вроде бы полегчало на душе, и, нарочито возвеселясь, прикрикнул покрутчикам: «А ну, братья мои, за дело во славу Христову, а соловецкие угоднички Зосима с Саватьем помогут нам. Так и шепнули без осердки, в добрых душах… Ты, Степан и ты, Федор, пока ступайте к морю, пошарьте по заплескам, может, что и выкинуло на берег от разбойных судов…