Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

«А кабыть и верно, за пустое цеплялся, – на миг растерялся Пётра, но тут же спохватился: – Так почто кочедык-то до крови стер?» – выпалил с недоумением, удивляясь своему признанию, прислушался к распаренному телу: где-то внутри, под самым сердцем, внезапно заекало, заиграла волынка, из глаз потекла слеза. Пётра отвернулся к стене с мокрым лицом, затих, как умер. А со спящим какая говоря.

И Проня повел разговор сам с собою, будто старину запел…

Трудное это дело – поставить ребенка на ноги, чтобы на своих двоих по жизни зашагал. Главное, блюди стариковское правило: родитель к дурному не столкнет. Отцово знание делу учит. Сызмала помню, как отец показал, как молоток в руках держать и гвоздь забивать, не придерживая рукою, чтобы пальцы не уколотить до кровавых ран… (Вот и я Федку тому первому делу учил. Дал старого гвоздья, чурку поставил – колоти, сынок. И давай, Федюня, забивать гвозди, куда глаз глянет. Навострился вгонять гвоздь по самую шляпку с одного удара.) Настал второй урок. А было мне лет шесть, вручил батько маленький топорик, что лучину щепать. Показал, как держать за ратовище, тесать палки, чтобы самому пальцы не порубить. И никакого страха у родителей – мужик растет.

Семилеткой уже карбас помогал шить: то подай, иное – оттащи, поддержи, отпили, сними мерку, подай отвес, ошкури бревно, отнеси щепу в избу на истопку, подмети двор после работы, прибери инструмент… Десятки всяких просьб найдется, куда уткнется в помощь малой, и вдруг обнаружится за шитьем карбаса, что без мальчонки никуда. Сполнилось восемь – отец на промысел взял, на ближнюю рыбалку, в устье Мезени на камбалу: зимой на навагу, уже не забава, а промысел; камбалок, харюсков достанешь, домой на варю присмекаешь, а в десять уже на тоню сел с отцом по семгу, невод ставить, рыбу чистить, уху варить. А там, глядишь, уже зуйком на Мурман по треску, наживщиком в карбас, уже возле моря; тут перепадает первая трудовая копейка и свежина в дом; несешь матери, а для нее столько радости, от счастия глаза светятся, незабытное мгновение, когда мати, лаская по голове, говорит через слезу: «Слава Богу, наживщик в доме вырос». А дальше и на весновку взяли. Это вроде и рыбак, и зверобой, всего понахватался от старших, всему обучен исподовольки; еще из-под отцовой руки не выпал, а уже всю грамоту прошел и не подкачал поморское звание. А там, как водится, пришло время своей семье, детишка народились, и стал кормильцем, и батькою, и людей не насмешил, не стал казаковать, не жил в леготку да впотяготку, исполнил по жизни крестьянский урок; как говорят на Мезени: лучше опростоволоситься, чем осрамиться… Так – нет, супружница?

…И Проня Шуваев продолжил разговор уже с женою Фёклой: «Девка – это песня, которую надо спеть… Правда – нет?.. Не бухтина, не скоморошина, не праздное слово, сболтнул и сплюнул, а песня, проголосная, на вынос, не с бухты-барахты, чтобы прокричать, провыть на заулке, а раздумчивая, привольная, с тайной кручиною, когда голос сам по себе льется и не кончается. Я прав – нет, Фёколка, радость моя осённая? Вроде ничего и не сулилось. Так себе, доживал век. И тут, как Божий подарочек, мякишок хлебенный из Ручьев угодил на тропе суземной, и никак не обойти, не миновать его… Значит, это судьба, родимая княгинюшка, бояроня моя!.. Залучила ты меня, пленовала, словно кулемка на лесном ухожье. Места вокруг вроде бы, эвон сколько, раздолье, взглядом не охватить, тайбола на тыщи верст. Умом не обнять эту дичь, а угодила ты, Фёколка, на узком месте, что не разминуться…

А старинушка-былинушка, супружница моя – это другое¸ ее голосом не пронять; это бабеня, бабица, старка, старица, когда голоса для песни уже не достать из груди, одна сипота живет. Вот былине тогда самое время царевать… Она сама слова добывает из головы, далекие, полузабытые, и затягивает сказителя в старину былую, как в зыбучую болотную павну, где дна нет… А голосу претит, не дает разгуляться. Тянешь, едва доставая слова из ларца-подголовника, будто духу недостает, и в груди спирает, и никакой тебе удалой красоты и богатырской славы: такочки на болоте случается, весь опристал, ино присел даже, чтобы унять тягость. Какую дорогу сломал, а в зобеньке пусто, на кочку путную глянул – вроде бы ничего толкового, нагнулся не поленясь, разобрал мокрое волосье, а клюковка лежит пред тобою на посмотрение, ягода к ягоде, как на подносе, сияет удивленная, ну прямь солнышки светят самохвальные, знай шевелися, охотничек… Так и голосишко, вроде пропащий вовсе, вдруг как встрепенется, пробьет запруду, побежит вскачь – не унять: откуда только и возьмется; в голове угар, на сердце стукоток, и столько на душе тепла, а в груди праздника, и кровь по жилам горячит от былины, как бывало в молодые годы… Как песня растет из груди, так старина из памяти… Но это уж другомя… Вот так и девица, которую Бог приспел мне в пару, сказал: живите, христовенькие, душа в душу, как Петр и Феврония… Вот так и мы: Проня и Фёкла богоданная».

Получился у Прони духовный стих – научение от старого малому, который сейчас маятно спит под малицей, может, что-то и вопит, неслышное другим, просит у Знобеи прощения, клянется век любить ее, рвет на груди рубаху, но это впотай, во сне. Его стенаний Проня не мог слышать, но муки Петрухи отзывались в сердце мужика, и груманланин жалел страдающего парнишку, как сына своего кровного. Наверное, что-то подобное не однажды случалось раньше, но чаще из христианской жалости, а не из взволнованности духа. Нечто похожее, будучи еще мальчонкой, он уловил у мезенского сказителя старика Ивана Мухи из деревни Жукова Гора, что под Большой Жердью, когда тот ровно пропевал старину глубокую и вдруг как проснулся, вспыхнул восторгом, и корявый нудный стих внезапно обрел яркие живые картины. Увидев восторг в глазах мальчишки Проньки Шуваева из Лампожни, Муха вдруг открылся, как учитель ученику, еще без тайной мысли вовлечь его в стихию поморского староверческого пения, которым замечательно владел: «Унучек, цепляйся за первую строку¸как за клюковную кочку, шевели ее, растеребливай, растрясай, перекатывай по губам до той поры, чтобы очнулась, дай ей живого соку и дыхания, не выплевывай сразу наружу, а спровадь в пустую головенку, в сонную болотину, где живут под волосьми сказочные царевны, лягушки-поскакушки, чтобы очнулись они взапертях, обрадели, услышали в себе нужду и унырнули под сердце, а после, унучек, откуда что и