Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

Но нынче при всей цифровизации и механизации быта человечество обмелилось душою, все дальше отодвигается от Бога, но прислоняется к дьяволу, в его сладких посулах и льстивых речах находя утеху скудеющей жизни…)

* * *

Так и проходили дни за днями в трудах праведных, беззатейных, катились колесом от долгой ночи к беззакатному дню.

И чего, казалось бы, не жить парню? Песцов в каждый поход полон кулемник, только управляйся – не ленись: ест сытно, пьет сладко, да еще под боком красавица, и ночи-то ей мало. Не знал Пётра, сколько мезенских мужиков-груманлан она спровадила на тот свет своей игрою. А тут вдруг к отроку прильнула – не оторвать, поверсталась в работницы, да и от цинги отвадила. Чем залучил парень сердце Знобеи? Разве это не диво? Разве не таинственное чудо, когда девятая сестра Старухи-Цинги нарушила заповеданный устав Ирода, и десять ее солнцеликих волооких сестер не смогли с капризной девкой сладить.

Чем дольше живет Петрухич с девкой, тем скучнее, тягостней она. Сладкое тоже приедается, хочется чего-то с горчинкою. Но Знобея прилепилась – не оторвать. И в редкую ночь не являлась она, ласковая, предупредительная. А парень-то уже стал загрубляться на деву, лаяться, строжиться, спихивать с охотничьего ложа, выдергивать из жестких оленьих шкур, беззащитную, ласковую, ловящую каждое желание. Знобея почувствовала, как изменились речи Петрухи, все меньше было в них сердечных признаний, мальчишеской невинности, так возбуждающих груманланскую насельницу, так непохожих на грубые откровенные речи мезенских мужиков, заросших дикой шерстью, закорелых от морских походов и житейских передряг. Ведь это отрок Пётра сказал однажды необыкновенное признание: «Красавица, дай еще раз взглянуть в твои очии и можно помирать». Подобных красивых слов Знобея не слыхала прежде от тех, кого иссушала, уводила в нети и тут же забывала навсегда. Но вот пришло время, когда Пётра охладел, стал чураться островной девки, но она все пуще стелилась ему под ноги.

«Уж не хочешь ли ты, голубок, кинуть меня? – спросила однажды вновь. И Пётра ответил прямодушно: «На Русь хочу…» Сглаживая откровенность слов, протянул руки, чтобы сгорстать Знобею, но она извернулась, выскочила из разволочной избушки в ночь, где ждал ее морской карбас об одиннадцати гребцах…

Пётра не шибко и горевал, не задумываясь о будущем, ничего не болело у него и ничто не заботило. Угар сгас, пыл приутих, парень и не заметил, как стал мужиком, оброс шерстью, обвесился длинными волосьми, от виски и рома на лице набухли пузыри, голубые глаза померкли; беспутная девка не берегла мальчонку, но лишь подливала в ендову вина, убрав за сголовьице берестяный корчик, сплетенный в память отцовыми руками. Обиделась Знобея, ушла, растаяла, как дым, снова превратилась в призрак.

И вот нынче жил Пётра наодинку, сам собою. Сбродил на ближние кулемки, полные чунки песцов приволок в изобку, затопил каменицу, сел обдирать. Тут в дверь постучали – вроде никого не ожидалось на краю света. Зашел заметеленный по самые глаза мужик, по одежонке, «кабыть», свой, оббил о колено шапку-мезенку: «Здорово ночевали, хозява!» – «Коли здорово – проходи. Сказывай, чей да куда… Дверь-то закрывать надо», – прикрикнул Пётра. «Не признал что ли, Петруха? Совсем сдичал… Вонищи-то развел, хоть топор вешай. Цынготных девок привечаешь? Они такой вонькой дух шибко любят», – Проня Шуваев прошел к оконцу, резко отдернул волочильную доску, пламя сальницы метнулось и чуть не умерло. Старик обмял широкую бороду, сбил с бровей снежную куделю…

Проня приобнял Макаля, Петруха по-детски ткнулся ему в грудь, неожиданно всхлипнул; уже потерял веру, что придут покрутчики с Магдалины и вызволят из добровольного затвора.

«А Илья-то помер. А я его прикопал», – плакал Пётра, размазывая слезы по грязным щекам. Он плакал, взрыдывая, и долго не мог уняться. Проня вынул из-под бурзунка старинный медный складенек кимженского литья, поцеловал Николая Угодника: «Царствия тебе небесного, моли Бога о нас…» Прочитал «Отче наш». И замолчал. Все долгие разговоры ждали впереди.

«Давай пособлю», – сказал Проня, принялся деловито обдирать песцов, скоблить мездру: получалось у него ловко и споро. Полвека прожил на морях. Порою взглядывал на Пётру, плохо признавая мальчишку, внука кормщика, что поверстался в Мезени на промысел и на Груманте сел на разволочную избушку. Не болен ли цингою, что-то странное с ним «деется», как бы не в своем уме Макалёнок, откуль взялась борода и под глазами шишки, как у пьяницы-лесовика… За три месяца выстарился парень, как за три года, да и повадки мужичьи… Но пока не стоит дергать парня. Сам все расскажет.

Только один раз спросил: «С тобою-то все ладно?» Пётра согласно кивнул, швыркая носом, унимая слезы, мял просохшие шкурки, то и дело вытирал лицо голубой шерстью. Знобея загоняла в кулемки только голубых песцов. И это тоже показалось Проне из Нижи в диво: обычно угодят в кулемник до Сретения, ну, с десяток дорогих песцов за всю грумантскую ночь.

Прокопий Шуваев затянул песню, что слышал от известного морехода Ивана Старостина: сам ли сочинил кормщик, или от кого перенял, того Проня из Нижи, имевший память необыкновенную, не знал, но запомнил песню от Грумантского старожильца сразу, однажды побывав в его становье на Малых Бурунах:

Колотился я на Груманте

Довольны годочки.

Не морозы там страшат,

Страшит темна ночка.

Там с Михайлы, с ноября,

Долга ночь настанет,

И до Сретения дня

Зоря не проглянет.

Там о полдень и о полночь.

Светит сила звездна.

Спит в молчании гробовом

Океанска бездна.

Там сполохи пречудно

Пуще звезд играют.

Разноогненным пожаром

Небо зажигают.

И еще в пустыне той

Была мне отрада,

Что с собой припасены

Чернило и бумага.

Молчит Грумант, молчит берег.

Молчит вся Вселенна.

И в пустыне той изба

Льдиной покровенна.

Я в пустой избе один,

А скуки не знаю.

Я хотя простолюдин,

Книгу составляю.

Не кажу я книге сей

Печального виду.

Я не списываю тут

Людскую обиду.

Тем-то я и похвалю

Пустынную хижу,

Что изменной образины

Никогда не вижу.

Краше будет сплановать

Здешних мест фигуру,

Достоверно описать

Груманта натуру.

Груманлански господа,

Белые медведи, —

Порядовые мои

Ближние соседи.

Я соседей дорогих

Пулей угощаю.

Кладовой запас сверять

Их не допущаю.