Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

он торопливо унырнул в караульню, затопил печуру, перешагивая через товарища, как-то неукладисто лежащего в сенях. Закрыл Ермакова с головою одевальницей, наружу вылезли ноги в теплых чулках из оленьих камусов, которые еще не так давно Ермаков терпеливо кропал. От бессонной ночи кружилась голова, лезли самые черные мысли, а душа потерянно сникла; Пётра, представив одиночество, невольно упал духом. Парень в таких переделках еще не бывал, не знал, что предпринять, потерялся посреди снежного ветровала, гула и скрежета торосов, наползающих на берег, громоздящих ледяные стамухи, визгливые, напористые, чудилось, весь мир ополчился на беззащитного парнишку, а он, растерявшись, не знал, куда спрятаться… В его положении и матерый бы мужик-мореходец заскулил бы поначалу, заблажил в избенке, пока не отыскалось первейшее дело, которым можно бы занять руки. Печура загудела, дым утянулся под крышу, заслоился облаком, пытаясь пролезть на волю через неплотно задернутый лаз.

Петруха запалил сальничек, но свет жирника, разбавив темень, не принес радости и утешения: грядущее одиночество показалось ужасным, зимовьюшка вдруг ожила, наполнилась непонятным гулом, голосами, словно бы груманланская дружина запоздало съехалась на отпевание, общим провожаньицем посылая мореходцу в напутствие самые добрые искренние слова.

Ему казалось, что товарищ не умер, а мучается, стонет в сенях, хватается за дверь и не может отворить. Ему даже почудилось, как Илья зовет его жалконьким голосом: «Петру-ха!..» Парень дважды подходил к проему, выглядывал в сени, но из морозной тьмы опахивала лишь леденящая стужа да задувала в лицо снежная пыль.

Конечно, на Ильин день приплывут покрутчики попроведать охотников, выдолбят в скале ямку, поставят староверческий трисоставной крест, вырежут ножом в древе поминное дружественное послание, насыплют на могилу из арешника и мелкой морской гальки высокий гурий, кто-то сронит в рукав бурзунка печальную слезу, все истово осенятся в сторону Соловецкой обители и потянутся под парусом назад в становье Магдалина, посчитав разволочную караульню навсегда своею, занесенной в поморские святцы как зимовье Ермакова.

Петруха потушил светильник, закатился на нары и жалобно, сглатывая слезу, запел песню, слышанную от мезенских покрутчиков:

Уж ты хмель, ты хмель кабацкая,

Простота наша бурлацкая!

Я с тобой, хмель, спознался,

От родителей отстал,

Чужу сторону спознал!

Много нужи напримался!

Не за ум-разум схватился;

Я на Грумант покрутился…

Не успел Петруха дотянуть последние строки, как в зимовейке раздался топот, пляски, звонкий девичий смех, словно бы на деревенское игрище угодил; от неожиданности у Петры как бы сердце остановилось, – он знал от груманлан, что на Бурунах вадит, дескать, откуда-то девки вдруг являются, как с неба, и начинают мужика терзать, выкуделивать с ним всякие штуковины, сводить с ума. Зимовщик скоро начинает худеть, пропадает интерес к еде, отваливаются руки-ноги, и жизнь становится невмоготу. Ермаков в этой избенке оцинжал, на неделе все зубы выплюнул, а ведь не признался, что блазнит, что девки за причинное место дергают и неволят жить с ними, да мало того – принуждают силою и все соки выпивают. А может, к нему иродовы дочки и не приходили?

Но Прокопий Шуваев рассказывал, что иродовы дочки живут во всех сторонах моря-океана, появляются в срамном виде и начинают над мужиком изгаляться, делать ему всякие куры и угнетать болезнью. Ко всем, кто «цинжал» на Ледовитом море, эти девки прилетали на невидимых крылах, и никого их вид не претил и не пугал, и никто из мужиков не видел в том колдовства и сказки, но все было как взаправду и даже пуще, чем в жизни. Что это? Маревит, кудесит, блазнит и вадит, что человек вроде бы в себе, но и где-то в отлучке, оставив на оленьей постели лишь свою изжитую пропащую кожурину, а сам скитается в это время не вем где?

А особенно сладко веселухе мальчонку свести с ума. Совсем свежий человечек, еще не издряблый. Хоть калачик из него стряпай, хоть бы и шанежку, тестичко выходило, не перестояло. Будет в самый раз и козулю завернуть, и пирог – рыбник с палтасиной.

Но отрок-зверовщик не знал, что загадала про него девятая иродова дочь. Пусть и одиноко парню в хиже, но Пётра держался, не сходил с ума, не поддавался сердечной горячке, которая обычно подводит мужика, кидает в любовный азарт, когда за край холщовой юбки готов истосковавшийся груманланин полмира отдать. А невидимая девка хохочет и выплясывает кренделя, заманивает охотника, где-то возле, но невидимая, как бы за стеною, готовая вот-вот напроситься в гости, да хозяин что-то медлит и пока не зовет. Наивный теленок, еще ни с одной девкой не знался – вот такого завлечь в игрище, обавить, испить юной горячей кровички, обсосать каждую жилочку и костомашку – станет за дорогое удовольствие. Да и Петруху заело за живое: еще товарища не закопал, а на его пустое место уже кто-то зарится. «Дай-ко, думает, оживлю я огонька да посмотрю, кто надо мною потешается». Но не скинулся на худое Петруха, дескать, не забирает ли его в свой черед Девка-Огневица, а там и знобея начнет крутить руки-ноги, и Старуха-Цинга встанет в сголовьице, чтобы заломить шею. Сбродил парень в сени, споткнулся о ноги Ермакова. едва не повалился поверх покойника, но выправился на дрожащих ногах, вскружило голову. Нацедил корчик кислой «ставки», жадно выпил, зачерпнул. В печке догорала теплинка, скудное пламя едва разбавляло угол стола на укосинах, берестяной жирничек, обмазанный мукою, огневую стряпню, трутоношу, – все было под рукою, в самом сголовьице. Пётра накидывать дров не стал, решил погодить. Присмотрелся, кто-то затаился в другом углу – кудрявая головенка на высокой тонкой шее, белый сарафан-костыч, похожий на погребальную рубаху. Порыв ветра полоснул в стену, видение пропало. Кто-то дернулся в дверь, раз-другой, и затих, прислушиваясь, на носках прокрался на прежнее место. Жутко стало Пётре, не удержался, вскричал: «Эй, как тебя там?!. А ну, покажися, лохматая выдра, – пригрозил. – Не буди лихо, пока тихо… Живо наваляю колачей, натяпаю колобков, распущу рубаху на покромки. Ты там взаправду, на своих ногах, иль как?» Парень подумал: «Оживлю огонек да и гляну, кто надо мною шуткует». Ударил огнивом по кремню, посыпались искры, зашаял трут, сразу умолкли пляски и хохот. Пётра по-прежнему в избенке один, только воет протяжно ветер в горных вершинах, осыпаются с грохотом навалы снега.

«Вадит чертовка, издеется над бедным отроком, что угодил в отчаянное положение», – думает Пётра. Но и он, Петруха, не теленок, чтобы сразу заробеть и скукситься, искать мамкину соску. Его заело любопытство. Он пока не может понять, никак не возьмет в