Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

до хребтины. Вот и дышать тяжко, воздуху не хватает, и коленки сводит и, кабыть, мясная ества претит, не лезет в черева, и даже питье – целебная «ставка» (кислое молоко с творогом), взятая на промысел в Мезени от скорбута, вызывает странную досаду и раздражение: вот принял корчик «ставки», и никакого тебе облегчения, но тянет в груди и нудит – пригоршней бы выскрести питье из глотки, так болезненно укладывается кислое молоко в набухшем животе… Оттого что пучит в подреберье и ноет сердце, хочется выплюнуть кровоточащие зловонные зубы, невольно терзают Илью Ермакова мысли о жене и детишках: ладно ли там с ними? Дал ли задаток хозяин? Не сидят ли родные впроголодь? Только бы дотянуть до встречи с домом, а там, дай бог, все уладится… Ойкнет Ермаков, забывшись, хрустнет коленками, растягивая костомахи… Все кости захрясли и одресвели…

Такая погода порою затянется на месяц, а она ведет за собою безделицу, вот сидят в караульне двое, жирник тлеет, испуская вонючий зыбкий свет; около печуры сушатся песцовые шкуры. Густо пахнет мездрою, одеждой, бахилами, топится каменушка в углу, слоится под потолком горький дым, нельзя вздеть головы, скачут алые угольки на земляной пол, шипят, замирая; пылит снежная курева в подоконье, пехается под волочильную доску, кто-то неясно скребется в жидкую дверку – то ли языки метели ползут в зимовушку, то ли шатается вечно голодный белый «упырь», то ли колеблет ветром в ременных петлях; вьюга воет гнусаво, тоскливо, с прерывистыми вздохами и рыданиями. И так изо дня в день, сутками, неделями когда зарядит… В такие часы и выходят на зверский промысел из своей пещеры двенадцать иродовых дочерей и сыскивают себе жертву по всему Груманту, прислушиваясь к зимовьюшкам: не молит ли кто Господа о смерти; лишь светильник загаси – и сразу окажешься будто в гробу: вот и приходится держать огонь круглые сутки, прислушиваясь к стонам пурги, – не просится ли кто в подоконье. Обложные, сердитые бывают снега в Помезенье, но с грумантской погодой никак не сравнятся, прямо душу вынимают из груди…

В такую пургу зверобой не помышляет об охоте, даже не суется на улицу, – подхватит суровая падера за полы и унесет, заметет, заметелит, похоронит без отпевания, – хорошо, если наткнутся артельщики весною. И на кулемники не выходит, когда ветер сбивает с ног, с лыжами затянет в расщелину, зарочит под гранитный утес. Петруха ходил с дедом на Мурман по треску, знает, каково угодить в дороге в замятель: однажды трое суток сидели в снежной берлоге, едва вытянулись…

Уже вторую неделю мыкаются мужики в безделице. Ермаков тоскует, сопит, то гулко пурхает горлом, его от сальницы и тяжелого избяного воздуха душит кашель; поморец вяжет на веревке узлы, потом, склонившись ближе к светильне, распутывает, скоркает по замурзанной от ногтей веретенке. Вроде бы детская забава, самая пустая затея, заниматься узлами, но она затягивает мужика в свою наивную простоту, заставляет пыжиться, напрягать головизну, и что-то такое происходит под волосьями, что в башке чуток оттепливает, и она вроде бы оживает, да и пальцы чувствуют ток крови. В дни непогоды главное на промысле не залежаться, не дать себе поблажки; вот тебе и забота, Петруха, спасай, приневоливай товарища, чтобы не залег Ермаков в постель, а там уж не добудиться…

Дважды сбродили по кулемнику в северную сторону за сорок верст, где поставлена крайняя разволочная караульня. Взяли тридцать песцов, заново зарядили поставушки привадой, заночевали в зимовье, ошкерили добычу, вернулись по жгучему холоду, звезды искрились, освещали дорогу, от северных сполохов разливались по небу чудные пестрые реки… «Кто-то ведь живет в тамошних украйнах, пасет свою скотину на жирных травяных поскотинах, хлопочет о семье, кто-то заряжает гретым оленьим салом жирники, в глухих углах палит лучины, маслянистую землю и горючее каменье, распоряжается светом», – думает Петруха, не сводя взгляда с звездного небесного океана, где плывут чередою шняки, кочи, бриги и гукоры, – необозримые станицы всякой морской посуды. Петруха не страшится этих таинственных стран, но и не шибко тянется к ним, вроде бы зная свой черед, который не минешь, как бы ты ни улещал небесных служивых, стоящих у Господа под началом.

Проня из Нижи рассказывал как-то, что стоит под Маточкой (Полярной звездою) гора Меру, сбитая из самых дорогих алмазных каменьев, добытых когда-то мезенскими мужиками в ущельях Больших Бурунов, сложившими здесь голову, и каждый охотник, у кого душа жаждет новых добычливых мест, может слазать на вершину Меру и набить сокровищами лузан до горловины, и на том заплечном мешке сьехать в «подземное дьяволя царство», что живет под охраной Груманланского Пса. Но о таких смельчаках, охочих до чужого, на Мезени что-то не слыхивали… После второго похода по кулемнику Илья обезножел, перестал выходить из караульни, нашел себе новое занятие: спарывал заплаты с шубняка и нашивал заново, кропал катанцы, басовики-отопки, вареги-верхонки, сшил из оленьих камусов липты (теплые чулки для бахил, сверлил и строгал рыбью кость, упрямо ширкал напилком, ладил детские игрушки. Но мелкая работа не шибко помогала. Неумолимо тянуло в сон. Илья зацинготел, жизнь потеряла всякий интерес, во снах неотвязно навещала жена, и, как бывало в молодые годы, они постоянно занимались любовью в каждом месте, где вдруг накатывала страсть.

У Ильи закровоточили десны, посыпались зубы, пошел тяжелый дух изо рта. Спали в крохотной хиже на одних нарах, пришлось Петрухе пересиливать себя, отвернувшись к стене, зарываться в одеяло с головою. Ермаков стонал, метался и плакал, его бил озноб. Тащить в становье Магдалина не хватит сил, и отвезти в пургу на «кережке» по прибрежным каменным увалам, забитым снегом, Петруха не решался: завалит поносухой на первой же версте. По нужде выскребстись за дверь и то тяжело, как бы не унесло ветром: держишься за протянутую веревку, живешь, как невольник, на привязи. Ермаков опух весь, глаза заплыли и взгляд потерялся. В один из вьюжных вечеров Петруха понял, что старший товарищ отходит, и парнем овладел ужас.

Склонился над Ермаковым и давай тормошить: «Вставай, Илейко! Чего разлегся, как боров? Не помирать ли собрался, слышь, ты, витютень?»

Ермаков разлепил веки, прошептал глухо, едва ворочая деревянным языком: «Прощай, Пётра Васильевич! Помираю… Вернешься на родину, пусть отпоют… Пётра, Христом Богом прошу, похорони меня с молитвою, не оставляй поверху… Прости меня, грешнаго…»

Илья прощально сомкнул глаза и угас.

Петруха на оленьей постели оттащил товарища в сени. Решил переждать пургу, а после зарыть в ямку. Вылез через крышу, откопал дверь. Вьюга ярилась, выла на все голоса, пыталась утопить зимовейку в снегах. Петрухе залепило глаза, и