Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

Гостья ушла, Пётра слышал, как скрипнула дверь, рячкнул под окнами гулящий медведко, с грохотом покатился к океану снежный падун, заскрежетали в заливе торосы, притираясь боками. Он еще пытался удержать Знобею, но пальцы его уткнулись в пустоту.

* * *

За два дня Пётра вытаскал добычу из кулемника, занарядил ловушки, запасся новой привадой. Потом чистил мездру, скоблил, выминал, сушил песцовые шкурки возле печурки, в работе забывая сновидения. Ворох забот притуплял сознание, вынуждал парня жить сиюминутными делами. Пётра втянулся в промысел, и случившееся с ним как бы прошло стороною: вот и хворь миновала, сошла на нет без особых хлопот. Правда, Знобея изредка навещала, но парень привык к ее внезапным отлучкам и неожиданным появлениям; средь ночи внезапно приходила, не стучала в волоковое окно и не просилась в дверь, но проникала в дымную избушку сквозь стены, как бы сотканная из марева и густой тьмы, царящей на воле, пробиралась под одевальницу, уже сотканная из плоти, с крутой прохладной грудью, с тугими влажными лядвиями вдруг приникала щекотно, жарко обвивалась руками вокруг шеи, впивалась жадными губами к сонной жиле под ухом, словно хотела испить от Пётры юной кровцы. Парень чувствовал прикосновения гостьи как внезапные ожоги, старался порою сгорстать курчу волос, толстую косу, занырнуть в шелковый водопад волос, но каждый раз промахивался, ловил щемящую пустоту, от которой становилось на душе надсадно и зло. Удоволенная плоть обмирала, насыщенная любовью, но это чувство скоро потухало, казалась кудесами, наваждением, больным воображением, обавным насылом таинственных злоумышленных людей.

Знобея уже не скрывалась от Пётры; одетая в шубняк на песцах, она превратилась в деревенскую девицу на выданье; она и вела себя, как хороводница из Слободы, такая же была поступочка, стеснительные повадки, милая улыбка, так же строчила глазенками, играла бровями, завлекая ухажера, много обещая, но ничего не позволяя.

Где-то поймала Знобея мезенские девичьи повадки и ловко присвоила себе. Как она жила? Где таилась? Чего пила-ела, или питалась одной морокою из тумана, сполохов и морозного ветра? Пётра не знал, да и не хотелось распечатывать тайну. Правда, порою невольно принюхивался, но никакого бабьего запаха не чуял. От Знобеи доносило колодезной сладкой водицей, утренней свежестью, памороком и летним ветром-обедником. Хотя внешне Знобея перевернулась в дороднюю спелую девицу, уже годную в невесты, ждущую сватов. Петруха прикипел к ней и незаметно утратил сомнения, подозрительность, перестал размышлять, что за птичка из груманланского гнезда очаровала его, подпустила в грудь соблазна, на душу прелести, в питье отравы.

Казалось, что добрая жизнь наладилась: чего еще надо поморянину в дикой беспросветной стороне, но все чаще стали тревожить, приходить на ум родная матушка, мезенская сторона, изба на угоре, река, ягодные ворги: но вспоминались с горестным чувством, что в Слободе ему уже не суждено бывать. При этой мысли все восставало в парне, противилось, казалось чужим дурным умышлением, долгим неприятным сном, который надо решительно оборвать.

Перед отходом на Грумант матушка наставляла Петруху: «Не балуйся тамотки, Пётра. Не в ближний край плывете, всяко может случиться. Ты у меня парень бедовый, огоряй. Слушайся деда, вас у него много, за всема не уследишь. Строгое то место, так и побасенки говорят: любит людей уважливых. Там вадит, та земля – кормилица наша, горями изнасеяна, слезами исполивана. Не перечь, сынок, старшим, они дурному не научат. Да и Бога не позабывай, нашего Иисуса сладенького, чаще молися, и когда из становья выходишь, и когда в избу возвращаешься. Когда за ужну садишься и когда из-за стола встаешь. Молитовка и крест – наша оборона от нечистой силы. Прежны-ти люди говаривали: вадить тамо дьяволе войско. Слышь, нет?» – «Слышу, мама». – «Если окстишься, невольно вспомнишь родителей своих, вот тебе и заграда на чужбинке…»

И когда вспоминал Петруха материно наставление, на глаза набегала слеза. Мозолистым пальцем выколупывал горошину слезы из озеночка и, стыдясь своей слабости, оглядывался – не видит ли кто…

Однажды прибежала в зимовье Знобея вся в снежной пороше, щеки пылают заревом, русая коса выбилась из оленьей шапки, кричит прямо с порога: «Порадуйся, Петрунчик, у нас скоро будет сынок». Петруху будто кувалдой оглоушили, ничего сказать не может, только лупит зеленые глаза и громоздится в сумрак охотничьей лежанки. А Знобея вскочила на нары, уселась на парня сверху, схватила его ладонь и посунула под сарафан, где у бабы плодильница живет, и замерла, не дыша: «Чего ли чуешь? Пятрунчик… Там уже шеволится…» И Пётра услышал трепетное шевеление, кто-то возился в недрах непутней колдовки, просился из чрева наружу.

«Мыша там у тебя шеволится, а больше ничего… Чё так скоро? Была, кабыть, порозна… Не время еще, – глупо спросил Пётра и всмотрелся в дальний угол изобки, где около печуры покачивались на вешалах от сквозняка распяленные меха. Наверное, оттуда ждал ответа. – Поди, врешь чего? Тоже навострилась врать-то… Может, сколотного таскаешь, а мне за приданое?» – вдруг завопил парень зло, мстительно.

«Замолчи, милый… Зачем такочки, сглупа-то? От тебя ношу под грудью… Ты же обещался любить меня пуще жизни, – кротко шептала Знобея, девятая дочь Ирода. – Не покидай меня, голубок. Вижу, ты начал тоскнуть и отворачиваться от меня… Уж не хочешь ли, голубок, кинуть меня?»

«Выслушай меня, хорошая, – ответил Пётра, набравшись духу. – Когда я увидел тебя, решил, что век буду с тобою. А теперь на Русь хочу…»

* * *

(При той религиозности и мистике, с которыми жила прежде русская деревня, грумантский случай был возможен, каких только необыкновенных историй не происходило в Арктике и на островах Ледяного океана, и крестьяне верили им. Побывав в народе, стали легендами, сказками, необычными историями, бывальщинами, приключениями, рассказами и повестями: но когда они пожили в народе и вроде бы превратились в сказку, то и в этом случае исповедания принимали за чистую правду и вносили в свою память, как предание, в исторические святцы. Эти рассказы через калик перехожих «темная» деревня занесла в изустную историю русского народа. В те века все было возможно, когда в каждом выселке были свои колдун и ведьма, знахарка и повитуха, пророк и сказитель, юродивый и прошак ради Христа. Тогда было другое видение мира, иная глубина представлений и широта взгляда; тогда ни над чем не глумились, и что бы ни случалось странного, искренне верили в происшедшее, принимали на веру как событие, случившееся по воле божией. Кривда решительно осуждалась (особенно в Поморье), подвергались охулке обман, лихоимство, кража, ростовщичество, присвоение чужого. Особенно у поморов. Если где-то на островах (к примеру) на берегу