Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

А в мозгу-то под шапкой-мезенкой черти толкут муку пестом, и пляски невидимой «веселухи» гулом отдаются в висках отрока, и сердце так и скачет в груди от больного розжига. Все окончательно сбилось в голове покрутчика, и явь и блажь… Петруха выпил кислой «ставки», заел морошкой. Сунул светильню в берестяный бурак, прикрыл крышкой, стал ждать, чего учудит незваная гостья. И только донесся обольстительный смех, Петруха сдернул крышку с туеса, чтобы достать светильник и рассмотреть девку, что дурит в дальнем углу и отнимает сон… Отрок засомневался, что дело вытворяют с ним мерзкое, безбожное, играют впотай, пугают, путают и ворожат колдовки, не о том ли остерегал Проня Шуваев мужиков, когда спроваживал артельных на промыслы по разволочным хижам, а кормщик Макаль поддакивал: дескать, не ленитесь, земели, тяните без волынки поморскую лямку, хоть порою и через силу, стиснув зубы, только не давайте потачки лени своей, ибо в тот же час и навалится на вас лешево племя, чтобы обороть и забрать с собою на тот свет.

«А вы, артельщики мои дорогие, братья во Христе, – наговаривал Проня Шуваев, – не отдавайтесь хотелкам праздности и уныния, держите себя в кулаке, ибо Грумант – такое зачурованное место под Полярной маточкой, где дьяволи силы непременно захотят взять в оборот, а вы, дорогие покрутчики, давайте им отпору, храните себя в обороне крестом и молитовкой… Навестят вас однажды, не минуют, конечное дело, гулящие девки-чертовки, как расчуют вашу слабину и возьмутся сбивать на разврат, примут чужие личины, но вы не забывайте, что краше ваших хозяюшек и милых детушек нет никого на всем белом свете, а эти лярвы-любодеицы назначены Иродом в услугу, чтобы спроваживать добрых людей на тот свет». Петруха выслушал баюнка краем уха, но не дал по молодости лет его речам веры, мало ли что наколоколят мужики, всего повидавшие на пути, навьют сказок, чтобы обнадежить душу работника…

…Петруху охватила лихорадка, истомный горячечный жар, сознание помутилось, и парень шарил глазами по зимовейке, чтобы за что-то обопнуться взглядом в кромешной тьме и зацепиться за жизнь… Пётра снял крышку с туеса и еще не успел достать жирник, как из берестяной посудины сверкнули голубые веселые глаза. Нежный взгляд поглотил парня и лишил ума. А девица и не прятала взгляда, но играла лицом, то запрокидывая голову, то роет на щеки кудрявую русую волосню, тем временем выпрастываясь из берестяного туеса. Вот высокая шея взнялась над посудиной, уступистая грудь, призакрытая длинной шелковой косою, качнулась навстречу отроку, забирая его в плен, гибкие руки освобожденно вскинулись над берестяным туесом и, как две змеи-медянки, подались к Пётре, сомкнувшись на его кадыкастой шее, обрызганной ранней щетинкою…

Таких девушек Пётра видал в Большой слободе на сеноставе, купающихся на мелководье в Курье, подглядывал в кушной баенке в замороженное оконце (обычная забава всех деревенских «оторвышей»). Когда минувшей осенью отирался возле избы Окладниковых, где шла вечерка и ребята из верхнего околотка обхаживали заневестившихся девиц, одаривали их орехами, конфектами, пряниками и жамками; девчонки стреляли глазами, у многих уже был «свой, разлюбезный сердцу», но прилюдно мало кто распоясывался, позволял себе лишнего, тискал девицу иль тащил на колени. Подружии по обыкновению были заняты вековым бабьим делом, которое они обязывались матери исполнить: кто вязал рукавицы суженому, иная вышивала платок на память своему голубку, уходящему во флот; иные уже женихались, скапливали денежку в будущий дом, не вылезали с промыслов и крайне редко отлучались с моря, когда не складывалась артель иль подводило здоровье; и сейчас молодяжка, притираясь норовом и обмирая сердцем, пыталась все голоса слить в единую проголосную песню, наполненную чувством грусти и мыслью грядущей разлуки, с которым неизбежно всегда живет каждая мезенская семья. Таков устав выбран поморцами на Северах, где «море – наше поле», трудная пашенка и горючая судьба, в которой много нужи и преизлиха стужи, ведь мужик живет по древнему строю: «Пола мокра, дак и брюхо сыто».

А к девке Пётра с первого взгляда присох, да и «втемяшился», как бы оглушило его, что сразу потерял память, когда увидел дорогое лицо. И будто бы ласково беседует мезенец с незваной гостьюшкой, а на самом-то деле разговаривает сам с собою, и голос, пресекается от волнения, но тут же и потухает в груди, не извлекаясь наружу, обжигая лихорадкою сердце. Но подростку чудится, что он задушевно беседует с гостьей, просит ответа на его искреннюю первую любовь: «Не тужи, хорошая; еще бы раз взглянуть из очей в очии, да тут же можно и помирать».

Пётре даже показалось, что с этими словами он жалобно вскричал и заплакал от умиления и любви.

Тут девка откинула русую косу за плечи, стиснула отрока в смертные объятия, зашептала, щекоча жарким дыханием его шею, так что Петрухе стало истомно, и сердце пыталось выскочить из горла.

«Твоя воля, государь, – сказала Знобея, девятая пурушева дочь. – Если ты однажды увидел меня, то властен заставить век жить с тобою, а со мною тебе жить будет хорошо, только не покидай меня. Если бросишь меня, то на свое лихо. А я сильна, тут и уйти от меня тебе будет некуда».

Пётру взял озноб, поверх бузурунка он натянул оленью малицу, маличную рубаху, надвинул поглубже оленную шапку с длинными ушами, вздел походные вязаные рукавицы-вачеги, обшитые кожей, на ноги – домашние отопки с чулками из неблюя, повалился на нары, накрылся с головою совиком да овчинным одеялом. Все одиннадцать сестер Старухи-Цинги сбились вокруг парня, ждали, когда Пётра обиходит себя, чтобы не околеть, а девкам то и забава: чем больше «одежи», тем дольше разоболокать его, веселья для; дождались – и давай его «чикотать», наваливаться на грудь, пересчитывать ребрышки, стягивая одежонку, скидывать на него свою немочь: какая лихорадку, иная – жар, третья – веселье хмельное, а та, у которой волосы скручены в житний крендель, – смертную тоску; принялись катать парнишонку из кулька да в рогозку, горстать и мичкать, перебирая косточки, шлепать и выминать, как взошедшее в квашне тестичко, то вытягивать голени, то выкручивать руки, и каждая девица краше одна другой, и каждая прокуда старается взять верх, придумывая себе особую усладу; иная выколупывает из обочий глаза, вставляя морские раковинки, другая лезет в исподники к шулняткам, накачивая соком причиндалы, третья дует в рот, глубоко заползая тонким змеиным языком в нутро Макалю, где вскипает и «шарчит» слюна, – и каждая