Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

бесова навадница норовит ухватить свою долю от сладенького парнишечки, что по милости деда кормщика Федора Макаля угодил в самую преисподнюю и сейчас прощается с жизнью. (На промыслах в разволочных избушках подобная история совсем не в диво: весной придут в зимовье артельщики навестить охотников, а встречает их могильная тишина и затхлая стужа: валяются подле нар два окоченелых тела.)

Видно, девка Знобея была доброй сестрой Старухи-Цинги – так позднее решили зверовщики, когда Пётра рассказал на стане историю о случившемся, иль парень поглянулся цинготнице, только стала девка хранить Петруху от хворей и забот. За ночь он добро выпотел, встал на ноги, крепко протопил печь, мелко накрошил мороженой оленины и неторопливо съел, выпил корчик «ставки», закусил морошкою, и каждая еда была в сытость и пользу, медленно вытягивала к жизни: прислушивался исподволь к себе и никаких изъянов не находил. Тихо было в зимовейке, никто не толокся, не хохотал, не домогался Петрухи, не вем куда исчезли одиннадцать красоток, возжелавших дарового праздника. Знать, отступились от паренька, поплыли на карбасе искать себе других женихов…И Знобея не давала о себе знать… Так начиналась у Петры новая жизнь. Юный помор пока не продал душу Ироду, но, отдав сердце Знобее, подпал под ее власть, еще не зная о том.

На воле Грумант замирился с океаном, уже не пылил, не ставил снежные засеки, не гудел в поднебесные трубы, не выл из ущелий и распадков, не лаял, подобно сотням груманланских псов: он затих под снежными палестинами, покрываясь настом, и сейчас отдыхал, утомленно вглядывался в простор, откуда ожидались гости, новые кочи, лодьи, шняки, карбасы и раньшины с неугомонными поморами на борту, ради куска хлеба насущного презревшими смерть. Льды отогнало в глубину залива, и густая черная волна с трудом накатывала из мрака на уступистый скалистый берег, почти не оставляя на кромке океана тюленьих останков. С приходом на промысел новых людей Грумант каждый раз как бы оживал, поновлялся для мистических историй, которые, увы, никто не занесет в биографию гранитного живого дома.

Пётра оттянул волочильную доску и кочережкой пробил в навале снега дыру. Пурга сникла, небо очистилось, высыпали звезды с кулак, они искрились и вздрагивали, готовые свалиться на каменный остров; по небу гуляли, переливались, вздымались столбами цветные сполохи, пели праздничные стихиры, вершины гор, отзываясь на божьи восклицания, загорелись зыбким зеленым пламенем, на ледники невидимая рука хозяйки Груманта накинула настиранные нарядные половики. Заповедный затерянный угол морской Руси, отлученный долгой ночью от великой родины, торжественно сиял в тишине, подобно алмазной горе Меру. Столько и доставил Господь радости Груманту. В такую погоду зверь выходит на поедь, когда студеный хиус едва поддувает, гонит поземку по гранитным кручам, сдувая снег с падали, доносит от залива Магдалина вкусные запахи моржатины и белушьих черев.

Едва видимый, к караульне подошел ошкуй, принюхался, беззлобно рыкнул и побрел на отмелый берег во мглу в поисках поеди; знать, караульная избенка пока ничем не поманила – вот и оставил ее про запас, чтобы пошариться после. Брать медведя на пищаль у Петрухи сил не было – с тем и разошлись… пока. Через лаз в сенях Пётра, скинув малицу, протиснулся на плоскую крышу, снегу на кровлю навалило пропасть, выставило сугроб вровень с верхними причелинами: посидел на лабазе, усмиряя сердце, пурхало, окаянное, как у древнего старика: откопал вход, потащил из зимовейки скрюченного Илью Ермакова и застрял в узкой двери. Вылез наружу и сразу возле порога загряз по рассохи, с трудом на животе заполз в хижу. Отгреб забой, встал на лыжи-кунды, побродил вокруг зимовейки, высматривая место для погребения. Кружил и громко читал «Отче наш», чтобы отпугнуть нечистую силу. Молился на смутные тени гор, откуда дожна явиться целая толпа сестер Старухи-Цинги. И все по его душу. Вспомнилось, как перед кончиною плакал-убивался Илья, просил Петруху похоронить с молитовкой, под крестом, и чтобы в Жерди, когда вернется артель, отпели с попом в церкви, помянули большим столом, да чтобы не изобидел богатеня супружницу с дитешонками в расчете… Илье страшно было ложиться в землю простой пропадиной.

Пётра «на передызье» лицом к океану вырубил небольшую ямку, насколько хватило сил, доволок Ермакова до места и, не раскутывая, в оленьей полсти закопал в снег. И глядя во мглу, на сияющие лампады звезд, на вспыхнувшую Луну парень вдруг завыл от одиночества, выдирая кулаком слезы из глаз.

Печь топить Петруха не стал. Натянул на плечи все, что было, укрылся с головою овчинным одеялом, надышал, стало тепло, даже парко. Он ждал деву Знобею, она обещалась накануне быть и вот куда-то запропастилась. А кутька, истекая зрелым соком, теребила Петруху, не давала покоя, просила воли. Парня томил нетерпеж. Он еще не знал подобного за собою. Отпахнул одеяльницу, содрал с головы шапку, вслушиваясь в звенящую ночь. Никто не шел, не гомонил. Надо бы запалить сальницу, спроворить ужну, чтобы не спать на пустой желудок, но боялся спугнуть гостью. Его снова стала забирать дрожь. От пяток подкатилась к коленям, прихватила затылок, во лбу заскворчали жерновца, перемалывая душевную боль, от которой хотелось плакать не переставая. Соленые слезы лились не просыхая, и Пётра едва успевал их сглатывать.

Он вдруг решил, что вслед за Ермаковым нынче смерть постучится за ним, и некому будет зарыть его в ямку. Ему стало невыносимо горько от обиды. И в это мгновение в волоковое оконце постучали, Пётра даже спросил, откинув край одеяла с головы: «Кто там, входи?.. Тамотки не заперто». В ту же минуту в рукав малицы скользнули девичьи пальцы и замерли. Парня охватил озноб, и он простонал. Пясть нырнула в ворот бузурунка, отворила все вязки, пуговицы и пояса, и одежда вдруг соскочила сама собою; тяжелая овчинная одеяльница скатилась на землю, следом полетели совик, малица и маличная рубаха, посконная рубаха, исподники, – тяжеленный ворох одежд, без которого на Груманте не живать. Петруха растелешился совсем, стужи он не чувствовал, но нестерпимая дрожь наплывала волнами и пожирала христовенького. Знобея так страстно прижималась к Петрухе, что готова была проникнуть сквозь, сладить в его груди норку себе и остаться под сердцем навсегда.

«Люби меня, милый, – сладко потянулась Знобея и прикусила в губу, как бы оставила следок, печатку на вечные времена. – Живи со мною, и будет у тебя все, что ни пожелаешь, мой хозяин. Только не обманывай… Ступай завтра на кулемник и увидишь, сколько песцей я загнала в твои поставушки. Одним разом, пожалуй, будет не убраться… Может, ты винца хочешь? Так скажи… Вижу, что хочешь… не отказывайся… Сейчас принесу анкерок