Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

затулье, где надея ему и защита, ведь крохи житенной никто не подаст, ибо на тыщи верст один ты, как перст, лишь фырча, сурово набегают чередою волны в белых оторочках на сотни верст, погребая каждого, только завзевайся, и ужасно гремят, сползая с кручи, вечные ледники… Да еще эта окаянная стужа, всегда с какого-то бока сквозит – особенно весною, обязательно студит через одежонку, особенно корщика, что за правилом сидит: вот и приходится меняться работою, а не каждый весельщик знает море, можно и на баклыш угодить, и обвернуться, – вот и находят порою в океане иль пустой карбасишко вверх дном, или двух окоченелых покрутчиков в суденке, которых некуда девать, вот и срывают из карбаса в море, чтобы не тащить на берег за тридцать верст да после долбить в камне могилу и погребать. Кто в море загинул, тот ближе всех к Матери Богородице…

Увидели на заплесках мертвого тюленя, пристали: Пётра сбегал, нарубил мяса на приваду в ловушки, притащил оковалки в карбас. Проня шестился к берегу, чтобы не отнесло, смотрел во мглу, по которой бродили сполохи, катились звезды; померещилось, как по воде, яко посуху, пробежали девицы, не оставляя своих отражений, и скрылись за лунным полотнищем.

«Дьяволицы… Тебя, Петруха, пасут. – Парень молча сбросил кладь, полез в карбас. – Видно, до тебя все были сморчки, на одну ночь, – и с катушек. А ей понравилось с тобой возжаться. А ты, Петька, молодец, скажу тебе. Вроде бы малой еще, а залез, как барошный гвоздь, по самую головку… Ну, скажу, Петруха, ты молодец! Ей-богу…» – Проня Шуваев ввернул матерное слово и отпихнулся от берега.

Последнюю караульню, где начиналось ухожье Макалей, когда-то ставил Федот Рахманин, но последние два года он не слезал с Матки. И этот путик нынче занял Созонт Макалёв, но все в Слободе кликали их Макалями. (Они жили в нашем околотке, и мы через двести лет, о которых я вспоминаю, тоже звали Макалями, и девушка Макалиха дружила с моей сестрой Ритой.)

О Федоте Ипполитовиче Рахманине архангельский историк В.В. Крестинин писал во второй половине XIX века: «Рахманин есть поселянин Мезенской округи Юромской волости, лежащей при реке Мезени во ста верстах выше города. Ежегодное упражнение его в мореплавании продолжается 40 лет; в морскую службу частных людей вступил он семнадцати лет, от рождения своего во время пятидесяти семи лет жизни зимовал он шесть крат на Шпицбергене; пять лет проводил в Сибири для тамошнего мореплавания из реки Енисей на судне архангелогородского купца Дмитрия Лобанова: двадцать шесть раз зимовал на Новой Земле; зимование его на Новой Земле было в разных местах между Вайгачским проливом и Маточкиным Шаром; Рахманин отличается еще от прочих кормщиков знанием своим читать и писать; он любопытен и имеет неограниченную склонность к мореплаванию и охоту к отысканию неизвестных земель. Нет из нынешних кормщиков другого, который совершеннее его знать мог Новую Землю вообще и особливо южную половину».

Кроме всего прочего, Рахманин был выдающимся рудознатцем, отыскивал для царской казны медные и серебряные руды во многих землях Канина, Матки, Печоры, Оби, Енисея и Восточной Сибири.

У знаменитого капитана-полярника В.И. Воронина был рукописный сборник груманланских песен. Их приводил в своей книге «Океан – море русское» прекрасный религиозный писатель Борис Шергин. Может, какие-то песни сочинял на зимовке знаменитый груманланин Иван Старостин, а некоторые Федот Рахманин, большой любитель читать и писать. Сейчас уже трудно отдать предпочтению кому-то одному, ибо характер изложения одинаков, похожие меланхоличная музыка и назидательное содержание сочинений, простота и доступность строки, подробное описание охотничьего быта, точный психологизм, поморский природный язык, знакомый мне с детства, нет нарочитых словесных изысков, вычурности, литературных метафор, непонятных местночтимых речений. А может, в том рукописном сборнике были и стихи знаменитого сказителя с Мезени Прони Шуваева… Автор не скрывает, что он простолюдин, но гордится своим православным происхождением… Старостин, Рахманин, Проня Шуваев, Амос Корнилов много повидали на своем веку, истоптали немало земель во славу российской короны, во все годы неутомимых деяний пополняли государеву казну, не имея для себя не только прибытку, но зачастую годами не получая жалования, устраивали морские ходы за свой счет, беря деньги в кредит, а после отдавая займы от своих тяжелых трудов… Борис Викторович Шергин приводит еще одну выдержку из груманланской песни, и она подтверждает мои выводы:

В молодых меня годах жизнь преогорчила.

Обрученная невеста перстень воротила.

Я на людях от печали не мог отмениться,

Старый кормщик Паникар мне судьбу обдумал.

На три года указал отойти на Грумант,

Груманлански берега – русской путь разведан.

И повадились ходить по отцам и дедам.

Мне по жребию надел выпал в диком месте…

Два амбара по сту лет и избе за двести.

День по дню, как дождь, прошли три урочных года

Притуманилась моя сердечная невзгода.

К трем зимовкам я еще девять лет прибавил,

Грозный Грумант за труды меня не оставил.

За двенадцать лет труда наградил спокойством,

Не сравнять того спокоя ни с каким довольством…

Теперь, наверное, уже не отыскать радостного духом неизвестного зимовщика, что двенадцать лет пестовал душу свою на каменных острых кручах Груманта. Что случилось с мореходцем дальше, куда занесло его мятежное сердце, на каком становье успокоился он под обетным крестом? «На долгий отдых повалился», – писали покрутчики на кресте усопшего…

12

По кроткой воде в безмолвии и полной мгле, когда под утро луна скатилась и звезды потухли, добрались до бывшей развалочной избушки Федота Рахманина. Столько и свету, что струил от звезд и луны, с ледников, снежных вершин, взлобков, горных склонов и плыл от моря. Никто не посещал зимовку, не озоровали медведи, попадая в хижу, кругом лежал девственно чистый спекшийся голубой снег; караульню едва разглядели, так замуровало вместе с кровлею по самую дымницу, закидало и два промышленных амбара. Едва огреблись, пока отворили дверь и попали в жило; потом топили каменку, грели из снега воду. Проня замыслил намыть парня и выгнать из него дурь: много хаживал по морям северный сказитель Проня из Нижи, знал, что девка-цинготница сидит в голове и сердце, и надо непромедля выжаривать эту чертовку, изгонять из самых укромных таинственных мест, где и заселяется, вытачивает человека от пяток до мозжечка зловредная иродова дочь. К зимовейке присмотрелись быстро, да и в крохотной избушке все на виду; не было в поморском заводе потайных схронов, что-то припрятать для себя про запас… У Федота Рахманина все уряжено