Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

толково с любой стороны, никак не упрекнешь в легкомыслии, дескать, зачем напрасно тратил время и силы на пустяшное, на разную мелочь, все равно на Ильин день съезжать домой, покидать становье; полы у Рахманина выстелены лещадью, поверх крыты моржовыми шкурами, у лежанки – медвежья полсть; перед отъездом убраны, свернуты в трубы и поставлены в запечек, чтобы не завелась домовая тля, истопка больше обычного, в сенях нашлась и бочка-парильня, и баенная шайка с вехотьком из морского зайца; на плите выложены гурием камни-голыши для водогрейки; обитал в караульне охотник справный, любитель чистоты и порядка, чтобы за год промыслов не забукосеть с грязищи и звериной кровищи, не обрасти паршою и вшою, не покрыться простудной коростою, что часто прихватывает охотника в путях по Ледяным морям, когда полярник вынужден обитать порою в нечеловеческих условиях, и все его живое пространство куда меньше соловецкого застенка – три аршина на два…

И даже тут Федот Рахманин умудрился устроить жизнь «на широкую ногу». Не дожидаясь, когда на его судьбу позарятся двенадцать девок-цинготниц и украсят потехами останние земные дни, Рахманин и в полуночной стороне заимел изрядно домашнего обзаведения; постарался облегчить и поновить житье. По стенам набиты полки, в сенцах поленница готовых дров, наверное, приваживали запопутьем мезенские покрутчики, в волоковое оконце вставлена шибка из рыбьего паюса (икряного мешка); на крышу выведен дымоход, чего не имелось даже на главном становье Магдалина, в углу полати для сушки шабалов (портков и рубах).

Настоял Проня Шуваев, чтобы изгнать из парня дурной насыл, выпарить до последней костки, вернуть юные годы, которые Петруха истолок в муку вместе с девкой Знобеей. И все же не ткнулся мезенец рылом в грязь, не урылся окончательно в нежить, устоял на своих двоих и стал настоящим мужиком в четырнадцать лет. Федот Рахманин запоходил по путям в семнадцать лет, Алексей Откупщиков по прозвищу Пыха, мезенский мещанин, ушел впервые на Матку в тринадцать лет и стал известен на все Поморье; теперь пришел черед славиться Макалю.

Проня долго сдирал с парня одежонку, будто раздевал кургузый капустный кочан. Исподнее душно, притормко пахло застарелой грязью и звериной кровью, мездрой, потом, салом потрошеных песцовых тушек, копотью зимовейки; в швах и покромках тяжелых оленьих шкур кишели кровососы, безжалостно изводившие Петруху во сне, заставлявшие сладостно чесаться; громоздкий оленный совик и малицу с маличной рубахой Прокопий выбил батогом у двери и оставил вымораживаться на снегу, а белье прикопал в сугроб. Избенка натопилась, от жары трещали волосы на голове. Раскаленные камни загрузил с истопки в бочку с водою и принялся шоркать парнишку… Петруха заматерел, и Проне трудно было поначалу совладать с дикошерстным подростком, пока не сломался. Парня мучило и корежило, ломали черти, и сердце выскакивало наружу; он отбивался как мог, блажил, ревел благоматом, уливался слезьми, молил Шуваева оставить в своей шкуре, – так не желал заползать в бочку с горячей водою, прощаться со своей девкою; чуял душою, что Знобея где-то таится в ближнем распадке, с тоскою нюхая горьковатый избяной дух из трубы, плывущий к заливу. Готова, наверное, кинуться в объятия, только поджидала нужную минуту.

Но сила солому долит. Проня был мезенским мореходцем-сказителем, он прошел огни и воды и медные трубы, всего навидался на своем веку и всего наслушался, хотя и был уже немолод, но по нынешним численникам не шибко и стар (под пятьдесят), коли женился на молодой вдове Фёкле, которой был намного старше, и жили они, как говорили святцы, как Петр и Феврония, в почитании и уважении, и сошлись по любви. Были у Прони свои дети и внуки от прежней жены (покоенки), которые тоже ходили «по путям и пели старины».

В застрехе в сенях, под кровлею, Проня нашел охвостья старых березовых веников, и когда охаживал Петруху по спине и плечам, высекая багровые рубцы, то как бы спасал от иродовой девки своего сына Федку, сейчас зимовавшего на Матке… Он лупил Петруху не жалеючи, а тот вопил, закрывая плечи руками:

«Проня-а, не задий меня, все костки болят… прошу за-ради Христа! Проня-а, пощади, не сымай шкуру! Ты что, с ума сшел, скотина? – вдруг взъярился, вызверился Петруха, угловатый, лобастый, с широкими прямыми плечами, полез из бочки молодым бычком, упрямо выставив голову, но Прокопий, не чинясь, пихнул Петруху в лоб обратно в парильню.

«Сиди тамотки, фулиган, пока не зашиб. Ишь, выставка, тоже мне, моду взял – не слушаться старшего. Забыл, где находишься? Тут тебе не кабакчтобы шириться, кулаки чесать, тут воля не своя. Я тебе тутока и Бог, и батько с дедкой. Да за такие похмычки раньше неслуха на каленые уголья голым задом садили и причинное место щипцами рвали, – пригрозил Проня Шуваев; наскоро придумал наказание Пётре, какое неожиданно ульнуло на язык.

Не больно охота Проне варзаться с дикошерстным парнем, что взбрендил головою, и не вем куда, в какую сторону кинет его беспутье. Сам устал, нет места живого в теле, так угваздался, не ближний путь одолели; но и «нужного» человека не кинешь. Не нами говорено, и в церкви о том же толкуют: «Помоги нужному (в нужде который) – и тебе возблагодарится… Нужному помощь дал, тебе отплата сторицей. Таков закон жизни.»

…Проня знал, что никакой потачки Петрухе сейчас давать нельзя, проклятую иродову девку надо вышибать из парня березовой клюкой по бачинам, секчи плетью не по одному разу на день, ставить на правеж, чтобы выбить дурь.

«А ты поплачь, дитятко, ты пореви, сними тягость с души – легче станет. Эвон, какой детина вымахал в считанные дни, мать-то, поди, и не узнает», – сладким голосом увещевал Проня, шоркая, охаживая жесткой мочалкой спину.

Вдруг подумалось: мой-то Федка экий же, откуда что и взялось, давно ли дристун был, под стол пеши без портков ходил, а в прошлую осень уже спровадил на Матку. Видом большой вроде как, а мозгов-то с ноготь. Николи ума не нажил…

«Вылезай, парничок, хватит нежиться… Эх, Петруха, совсем ты дитя. – Дал парню чистые портки, рубаху. – Залезай в постелю, пока угревно. – И вдруг спросил: – А ты хоть знаешь, чем девка-то пахнет?»

«Я что, нюхал, что ли? – Пётру одолевал сон. Девка Знобея шатнулась и тихо поплыла прочь, и у парня не нашлось сил удержать ее возле. Еще просипел уже с закрытыми глазами: «А кабыть ничем».

«А вот и зря, плохо нюхал… Живое, Петруха, пахнет живым: пахнет избой, обрядней, молоком; девка молодая семьей пахнет, вот она какая… А ты воздух лапал, за пустое хватался. А пустое место не ухватишь, не обнадежишься».

Петруха вдруг очнулся,