Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

Бился врукопашну.

В сенях гостьюшку убил,

Медведицу страшну.

Из оленьих шкур одежду

Шью на мелку строчку,

Убавляю за работой

Кромешную ночку.

Месяцам учет веду

По лунному свету

И от полдня розню ночь

По звездному бегу.

Из моржового тинка

Делаю игрушки:

Веретенца, гребешки,

Детски побрякушки.

От товарищей один,

А не ведал скуки,

Потому что не спущал

Праздно свои руки.

Снасть резную отложу,

Обувь ушиваю.

Про быванье про свое

Песню пропеваю…

…Я пишу не роман в образах и картинах, но документальное полотно с художественными заставками, чтобы чтение не стало унылым, скучным занятием «из-под палки», но и в подробностях не нарушалась суровая правда жизни, в которой вырастали мезенские поморы сотни лет. Ведь это был не рядовой случай из рук вон, жестокий, опасный и страшный, когда даже от одного чтения волосы на голове шевелятся и вспыхивают пламенем от ужаса. «Да неужели такое возможно?» – подумает иной читатель. Хотя воссоздать его во всей правде не хватит, братцы мои, никакого таланту, но стоит однажды пережить его, чтобы понять весь бытовой героизм русского народа, с каким и добывался для прожития хлеб наш насущный.

Ведь буквально через несколько лет в этих же местах, на западном берегу Груманта, погибла от цинги ватага мезенских и кемских промышленников: из четырнадцати мужиков выжил один, хотя все зверобои пили от скорбута «ставку», горячую оленью кровь, ели сырое мясо, ягоду-морошку, чеснок, лук, не залеживались в постелях, но труждались, насколько хватало сил, слушались кормщика и подкормщика, бродили по кулемникам за песцом, били моржа и ошкуя и все скончались от скорбута. Но один их товарищ выжил. То же самое случилось и на Шараповых Кошках, когда от цинги умерли двенадцать человек, но выжили двое… Подобное несчастие настигло экспедицию адмирала Чичагова: от скорбута скончались половина экипажа с трех кораблей…

А вот знаменитый мореходец Иван Старостин жил в одиночестве на Малых Бурунах четверть века до преклонного возраста и сохранил ясность ума и здоровье. В памяти поморов сохранился облик Старостина: «Это был толстый краснощекий беловолосый старик, всегда веселый, радостный, маленького роста, славный своими зимовками на Груманте. Он промышлял в районе Грин-Харбура, когда-то богатого белухами и моржами». Здесь Старостин провел тридцать две зимы, из них пятнадцать – подряд. Старостин скончался в 1826 году и был похоронен рядом со своей избой. Я предполагаю, что он-то и написал в стихах эту заповедь – инструкцию, как сохраниться на Груманте. Невольно у поморов в давние времена сложился миф, перешедший в предание, дескать, в подобном случае никак не обошлось без помощи «не наших». Тех самых девок-цинготниц, которые плавали на карбасе вдоль Бурунов и высматривали себе добычу… Но можно хоть тысячу раз прочесть поэтическую заповедь Ивана Старостина и скончаться в жарких объятиях девки-цинготницы, когда и сам Господь бессилен и отступает, потупив глаза, перед могуществом диавола… Подобный сказочный мотив повторялся во многих уголках огромного Дышащего моря в удивительно похожих картинах, как бы списанных с одного художественного листа.

В 1873 году могилу Старостина посетил Р. Драшо-Ваптинберг. Он увидел грубо сколоченный гроб, погруженный в землю не более чем на четыре фута.

Судьба человека стоит на крепости натуры. К тому и старинное присловье ведет: «Бог-то он Бог, да и сам не будь плох». «Не вожжи правят, а обычай и норов».

…Длина грумантского западного берега – тысяча триста верст. А ухожье Пётры Макаля – 50. Решили проехать на карбасе до дальней караульни, поставленной осенью, а уже оттуда начать промысел и спускаться к Магдалине.

«Пора ехать, Пётра, тянуть не стоит, – сказал Прокопий Шуваев, выслушав мальчишку. – Эти девки падки до свежей человечинки и мстительны… Угодил ты, парничок, в жидкую коровью лепеху, зацепил бабу за полое место, где подвидится у них душа, а там диавол и живет. Сбирайся, Петруха, не промедля. Стаскаем в карбас, что сможем, поедем по кроткой воде на полной луне».

Луна налилась вполнеба, и было светло как днем. Синие снега искрились, по ним гуляли тени, сбивались в стаи, озорно смеялись, шалили, купались в сугробах, что-то кричали Пётре, не разобрать.

Торопливо стаскали пожитки в карбас, столкнули с берега, парень сел на греби, Прокопий – за правило. Он трижды зимовал на Магдалине и хорошо знал эти места: корги, сувои, губы, отмели и глуби: шумно снялся с берега белый медведь и поплыл, выставив на ветер морду из воды, сторожко наблюдая за людьми в карбасе. Прокопий знал, что раненый ошкуй в море дерзок, зацепит лапою за борт и опрокинет посуду, а там уж мореходец весь во власти бедового хозяина острова. Проня подтянул к себе пищаль, чтобы была под рукою, стрелять не стал, (можно промахнуться), но грозно крикнул, остерегая зверя от лишней дурости. Ошкуй неохотно подался в океан, качая на воде оранжевый лунный половик. Скатился с ближней горы снежный падун, верхом на гребне его, балуясь, съехали к урезу воды одиннадцать сестер-цинготниц. «Тьфу, чертовки, совсем обнаглели, спицу бы им в зад», – сплюнул Проня Шуваев и торопливо окстился. Он знал, что здесь особенно «вадит», но чтобы такую смелость набрали дьяволицы и в открытую вылезли на глаза, не боясь православного креста и молитовки – такого прежде за цинготницами не водилось…» Все творилось впотай.

«Кыш, нечистая сила! Я вот вас», – грозно одернул Шуваев и оборонился крестом. Цинготницы загомонили и скрылись в ущелье…

Карбасок был на двоих – на гребца и кормщика, шит на моржовый промысел, шел тяжело, валко, но не боялся волны и льдов: смелые охотники уходили промышлять от берега верст за тридцать-сорок, порою и за сто, отыскивая моржовую лежку, иногда приходилось доставать посудинку на лед, когда прижимали стамухи, начинали тороситься. Били моржа обычно с пищали, чтобы напрасно не волочиться с ним; брать на спицу огромного зверя – хлопотное, а часто и гибельное дело – «варачкаться» с ним, вываживать «на затин» на отмелое место, смирять топором, а карбасок-то крохотный, в сажень длиною, даже ноги толком не вытянешь, закоченеешь весь, как колобашка, скукожишься, будто мерзлая наважина, сопли на кулак мотаешь, толком не убрать, висят вожжами над губою, пальцы как деревяшки, и в хребтинке будто дрын еловый вставлен. В океане всегда холодина царит, никакая одежонка не спасет… Эхма, бедовая голова наша, и некому пожалиться на проклятую судьбу, и Бог-то отвернулся от несчастных своих овец.

Скажите, миленькие вы мои, где христовенькому сыскать