Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

себе. Встали на лыжи, в руке деревянная лопатка с длинным ратовищем, разгребать из снега кулемки. За плечом на ремне «чунки-мезенки», санки на двух длинных полозьях. (Очень знакомые мне по детству; на них я волочил воду в ушате из-под угора от родника.) Без чунок в мезенском хозяйстве, на охоте и на рыбалке зимою, хоть на островах, хоть в тайболе, хоть в море на зверобойке – никуда. (На Мурмане санки-«керёжа», на одном полозе.)

На небе звезды моются, глядятся в морские заводи: Большая медведица, Полярная звезда указуют путь; искрится снег, внизу, под хребтами мерно дышит океан, заплескивает берег пологой волною с белой оторочкой; неожиданно взлетают белухи, гоняясь за мойвой и сайкой; шуршат ледники, осыпая в ущелья завальные снега; полная ржавая луна рассолодилась на полнеба над водами, как мезенская купчиха за самоваром кофия. Глаз скоро притерпелся, и стало все видно, и каждый звериный след вдруг выпятился наружу: где снегу помельче, намесили дикие олени, копытя из-под наста бедную еству, накрошили мха, всякой травички, ивовых веток, – и тут же наследили, жируя, куропти. Вдруг птичья стая снялась прямо из-под ног и сполошливо полетела, трепеща крылами, но скоро, отлетев на ближнее болото, рухнула в снег, затаилась не дыша. Навел шуму ошкуй, выберясь на берег и отряхаясь, почуял людей и заревел, Проня сдернул с плеча пищаль, но ждать медведя не стали, на лыжах-кундах, оббитых лосиными камусами, неторопливо повернули на кулемник.

Скоро нашли первую вешку, отрыли кулемку, в ней лежал придавленный камнем песец, за давностью времени уже склячился, заколел, закаменел. Заново наладили поставушку, положили привады – моржового сала. «С почином»! – крякнул Проня и, отыскав по Полярной звезде север, перекрестился на восток двуперстным знаменем соловецким праведникам. Проня никогда не забывал отблагодарить Зосиму и Савватия.

Так и потянулись по ухожью пять верст. Тут заподувало побережником – ветер прямо в лицо, звезды стало затягивать бухтармой. Повернули домой. Слава богу, успели до погоды при легкой поносухе, что била в ноги и скоро засыпала утренний след, и, только засунулись в зимовейку, слабая дверка захлябала от падеры в кожаных петлях: Затянул в дымнице свою жалобную песню ветер.

Взяли с путика десять песцов – и то хлеб. Проня решил прожить в зимовье до Сретенья. А там жизнь покажет, плясать, иль плакать.

Заметелил ветеричко, хорошо, хоть не «ветришшо». Затопили каменку, при свете сальницы занялись ужной, свежевать песцов – обычные «кажноденные» занятия зимовщика.

«Если с утра пурги не будет, двинем на кулемник. – Проня хлестко задвинул волочильную доску на волоковом окне. – А там посмотрим, как дело пойдет… Может, и до Сретения останемся».

Петруха молчал, разделывая песцов, ловко работал ножом, обснимывал меха, сдирал с мездры лишний жир с мясом, разминал шкуры, распяливал на сушилах. И все у него ладилось как бы играючи, само собою, не выпадало из рук: уже настоящий работник вырос, не придерешься; все по уму, без суеты и лишних слов, только сопит, как щеня, да хлюпает носом. Сызмала надо учить морского работника жизни, строить человека, пока не закорел душою, не оброс мхом, не стал байбаком иль раздевульем, не ударился в лень и пьянь. Станет лежнем, присохнет задом к печи, покроется коростою безделья, исповадится бродить по бабам, напрасно растрясая семя, полюбит торчать у кабака – поздно станет лепить их него помора, ходока по ледовым пустыням.

Все реже слезился парнишка, все меньше гневался на Проню, терпел упреки и наказы, не пытался перечить и огрызаться, во сне уже не накрывался в душную овчину с головою, не пытался увернуть от унывной работы, не стонал, что плечи болят, руки крутит от зябели, а ноги – от замоки, словно был мальчишка обычной овощью, угодившей в зазимок, – значит, Петрухич убежал от блазни, уклонился от дьявольского искуса, приходил в ум. А однажды от какой-то шутки Прокопия Шуваева парнишко вдруг заливисто рассмеялся, ошалелым радостным взглядом повел по изобке, опрокинулся навзничь на нарах, задрыгал ногами в валяных отопках – и опытный зимовщик решил, что Петруха выскочил из цинги. А на Сретение, когда на Груманте всплыло из океана солнце и зародился наконец-то белый свет, приплыла на карбасе из становья Магдалина пересменка: слава тебе, Господи, перемогли долгую ночь и глубокую печаль, пересилили зловещую дружину царя Ирода.

В хозяйстве Рахманина нашелся и «оветный» поморский крест. Наверное, хозяин ладил для себя, живучи в одиночестве, иль собирался выставить на крутосклоне как напоминание мимо плывущим кораблям, что это извечная русская земля, стоит под великим царем, и чтобы не зарились на нее… (Мезенец Рахманин на несколько лет с Груманта снялся на Матку, где искал для Москвы серебро и медь: оттуда перешел на Печору, искал залежи меди; потом перекочевал на Обь, после в Восточную Сибирь, на Лену и Индигирку, стал виднейшим в XVII веке изыскателем ценных руд для царской казны. На Груманте он больше не появлялся.)

Поклонный крест для карбаска оказался великоват, в посудину не влезал, потому пришлось разобрать и пеньковой веревкой приторочить за корму, чтобы сплавить до главной разволочной хижи и поставить над могилою Ильи Ермакова. Стаскали в карбас пожитки: десяток оленьих шкур, два ровдужных мешка песцовых мехов, – из-за них пластались два месяца по ухожью – простились с артельными покрутчиками, столкнули карбасок на воду.

«Порочку не забыл?» – только и спросил Проня. «У тебя под ногами», – откликнулся парнишко и взялся за греби. Проня уселся в корму за правило, поближе к руке уложил мушкет и порочку – черпальный ковш на длинной ручке. Бормотнул, больше обращаясь к себе: «Без порочки в море беда; как падется взводенек, боковая волна – ну хлестаться через борт, тут недолго и до беды… Знай отливайся – такое дело… Ну, кажись, все взяли, ничего не позабыли? Святые соловецкие угоднички, помогите нам, грешныим… А ты, Пётра, молодец, у тебя два глаза-алмаза, ум золотой, а уши серебряные… И-эх, Петруха Макаль, ныне тебе сам черт не страшен. Молись пуще, чтобы все черти и змеи в исподы гор позалезали, да там бы и оставались на вечные времена. Слышь, нет, сынок?! Как придем на Мандалину, своему деду Макалю кланяйся в пояс и руки цалуй… Господи, прости грешнаго во веки веком».

Держите, христовенькие, путь на солнце; вот перемогли лютую ночь, как бы заново на свет народились. Вон выкатило солнушко на Сретение, как по заказу, глаза не терпят такого яркого света, очи вынимает из орбит. Как стеменится, поди, мороз напоследях ударит.

В январе морозы хорошо палили. Да и пурга не давала промышлять. А январские морозы с июльской жарой дружат.