Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

Зимовщики говорят, что Старуха с сестрами показывается людям во время «погоды», когда ветер свистит в каменных утесах Груманта, и льды торосятся со страшным грохотом и скрежетом, трутся ребрами и обрушиваются в море. В это-то время и видят гнилозубую старуху с сестрами сквозь крутящиеся снежные сполохи и вой ветра, освещенные синеватым блеском северных сияний. Сестры-цинготницы поют под жуткий вой пурги: «Здесь нет ни пенья церковного, ни звона колокольного: здесь все наше». Сестер видят охотники соблазнительно прекрасными, они оборачиваются в невест, жен, в знакомых деревенских девиц, по ком тоскует сердце. Вот и являются цинготницы-обманщицы во сне, желая продлить промышленнику сладкие видения. Охотник не хочет просыпаться, не вылезает из одеяла, цепляется за постель, старается утонуть в обманчивых грезах, картины любви и страсти доводят до безумия, изнеможения, до истерических слез. Это коварная юная Цинга забирает промышленника в свою власть. Товарищи стараются вызволить покрутчика из невменяемого состояния. Одержимого привязывают за руки к середине длинной жерди, за концы берутся четверо мужиков и бегут по снегу. Больной вынужден подчиняться силе, он вопит от невыносимой боли, он рыдает, умоляет отменить наказание, ради сладких видений готов отдать мучителям все, что у него есть из имения и денег. Он умоляет мучителей убить его одним разом, но не изводить подобными пытками. Но артельщики неумолимы. После двух-трех подобных пыток больной приходит в ум, уже не мечтает о скорой смерти, но умоляет товарищей не бросать его в беде.

По окончании промысла зимовщики собираются в становую избу, чтобы сдать добычу кормщику: рассчитавшись с ним, они вышли на берег океана поглядеть в родную сторону, помолиться Соловецкой обители и поморским святым старцам и Николаю Угоднику, добросердно наблюдавшим за мезенскими промышленниками и всячески угождавшим покрутчикам, чтобы не вышло промашки, разбоя на море и раздора; и, слава богу, зимовка закончилась благополучно, и осталось лишь добраться до Архангельского города, сырое моржовое сало сдать на салотопню, пушнину – продать перекупщикам, богатым сбыть шкуры белых медведей и уже налегке – сам себе хозяин, ощупав в загашнике двести рублей ассигнациями, завернуть (вроде бы на минутку) в кабак на пару чая, и там, возблагодарив Господа, спустить все денежки, с таким тяжким трудом нажитые на дальних скалистых берегах. «А что деньги?! – воскликнет отчаюга, мельком вспомнив жену с детишками. – Деньги дым, чамра и хмара, одно лишь заблуждение духа, бухтарма средь ясного дня, сбивающая с задуманной жизненной колеи…»

Наверное, безотчетно размышляет артельщик, как вдруг мечтания нарушает песня с океана. Мужики видят, как к берегу решительно идет карбас на двенадцати гребях, подходит так близко, что можно разглядеть на корме жуткую старуху с оскаленным черепом, с правилом в руке. На шести уножьях сидят одиннадцать молодых девок, одна краше другой.

«Я стрелю по старухе, у меня ружье заряжено двойным звериным зарядом», – сказал мужик, только что мечтавший о родном доме и бабе с детишками, и с этими словами пищаль вдруг выпала из ладоней на лед, так что замок разлетелся вдребезги.

«Отваливай, сестры, здесь есть табака и кислая морошка, но нет нам поживы», – приказала страшная старуха, и карбас стремительно исчез в океане.

«Не стреляй, ребята, не ворошите злыдней, – остановил кормщик. – Они нас не трогают, и вы их не задейте…»

Эта легенда была записана Харитоновым на Груманте в начале XIX века с чьих-то уст. Вполне этим рассказчиком мог быть Прокопий Шуваев из Нижи, что трижды зимовал на Больших Бурунах и уже тогда был известным сказителем на весь Русский Север. Или кто-то из его большой мезенской фамилии Шуваевых. Сам Харитонов эту легенду (как и другие) сочинять бы не стал, ибо не обладал литературным талантом и той искренней верою в мир невидимый, но живой, как верили простые мезенские поморяне, нисколько не сомневаясь в правде живого «дышущего» моря, не списывая ее (эту крестьянскую сущую правду) в мир вымысла, сказки. Вера в чудо, в мир таинственный жила в Помезеньи долго, до середины XX века, и эту незыбимость святого поклона в предание, неисповедимую, таинственную глубину земной, непостижной жизни я застал не только на Белом море, но и на Рязанщине.

Сказания о цинготницах, двенадцати дочерях царя Ирода, жили на всех берегах великого Скифского океана и отличались лишь небольшими разночтениями на Матке, Вайгаче, Шараповых Кошках, на Колгуеве, на Моржевце, в Обской губе, на Таймыре… От цинги скончались на Северах тысячи груманлан, умерли в самых невыносимых условиях, часто ложились под крест без отпевания, беспамятно, в великих мучениях. Но знания о грядущих бедах, предчувствия о трагическом конце не останавливали мезенских груманлан от великих походов на восток. Это была судьба моих предков, а от судьбы не убежишь… Ничего легендарного в этих мучениях, испытаниях русского духа, наверное, не было, но борьба с Сатаною и его служителями просила какой-то красоты, величественных трагедийных картин. Скитаясь по миру, русские скифы несли с собою на Севера от Средиземного моря и Крымских скал не только образы войны и мира, мужество, силу духа, дружинность и артельность, но и трагические картины Троянской войны, соборность жизни, любовь к соплеменнику, ибо без нее, без любви и почитания ближнего как брата во Христе, невозможно было устроить жизнь в океане и покрут на ледовитых островах.

11

Зверобойка Федота Макалёва (Протопопова) выпадет не совсем удачной. Но в этой же бухте Магдалины зимовал с ватагою Самсон Суханов (будущий знаменитый каменотес, строитель Петербурга). Суханову еще не было и восемнадцати, но, судя по воспоминаниям груманланов, он был внушителен видом, невероятно силен для своих лет, свободно ходил с рогатиной на ошкуя и ползал по гранитным кручам, собирая гагачий пух, и никогда не праздновал труса, даже когда брал белого медведя на нож…

Знакомый Ломоносова староверец Амос Корнилов с 1737 года пятнадцать раз бывал на Груманте и в 1650 году волею случая спас трех зверобоев, пробывших на острове Малые Буруны более шести лет (об этом речь пойдет позднее). Мезенец Федот Рахманин уже в преклонном возрасте ходил на лодье «Иоанн Креститель» и зимовал на Медвежьем острове не менее семи раз. В глубокой старости умер на острове Малые Буруны мезенец Иван Рогачев, воздвигший во славу русских мореходов помянный крест. В 1743–1749 годах у Малых Бурунов море разбило сорок кочей и взяло к себе более шестисот зверобоев. В 1770 году у острова Чарль Фореланд от голода и цинги погибла вся зверобойная артель. В 1851 году в гавани Ред-Бай от цинги скончались двенадцать груманланов из Мезени и Кеми.

Мезенец Анатолий Минкин записал поморское сказание о поморке