Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

коче, так неукладисто на крохотном суденке, где каждый уголок коча занят промышленным снарядом, а тут, на «Магдалине», Господь позволил «растягнуть» измозглое тело; едва позобали ужну, чего настряпали Петруха Макалёв (внук кормщика) и Проня из Нижи, да с тем, перекрестивши рот, и рухнули в сон. Слава Христу, становье оказалось свободным… Не надо тяпать топоришком все заново…

А уж ветер на воле запосвистывал, завопил во сто вдовьих визгловатых глоток, и громовый накат с моря принялся встряхивать зимовьюшку, и баньку у подножия горы, и промышленные амбары, и карбасы – и под эти валы могучего океана сладко, безмятежно спать… Братцы мои, да век бы не распахивал глаз, желанно и сладко потянулся к жизни каждый телесный мосолик. И только кормщик не давал себе «отдоха», что-то неловко, занозисто ковырял в засаленной книженции пером, притулившись к сальнице, выставлял буковки и цифири, почасту поминая Христа, сверял с памятью пройденные версты и мили, выправлял завороты и носы, новые отмелья, баклыши и корги, улова и сувои, чтобы не забыть переменчивый норов океана в обратной дороге к дому и о всех путевых новинах непременно известить слободских мужиков…

10

…Большинство покрутчиков разьезжались парами по разволочным избам, чтобы заняться в темную пору охотничьим промыслом на кулемных путиках, длина которых доходила до сорока верст…

На Ивана Постного придут к Груманту к Титовой Губе (Китовая бухта), другие плывут на Малые Буруны (о. Эдж), где мезенцы стали промышлять на пятьсот лет раньше норвегов и шведов. Здесь становая изба. От Титовой губы к югу на девяносто верст три станка (кушные изобки на двоих), и к северу на сорока верстах стоит разволочная караульня. С Ивана Постного и до Козьмы Дамиана (27 сентября стреляют оленей, мясо на еду, а шкуры и сало – хозяину. С Козьмы и Дамиана и до Сретенья солнца не видно, стоит ночь, на воле хозяйничают только в тихую погоду при свете звезд и сполохов. И в это время промышляют белых и голубых песцов в кулемки, западнями или (корытцами). По путику ходят лишь в тихую погоду, в пургу из хижы носа не показывают – смерти подобно. Оленей стреляют, кто больно ловок, но в темноте трудно выцелить быка: уйдет раненый в горы, после ищи-свищи – пустая трата времени, ног и огневого зелья перевод. Белого медведку берут на пищаль или на спицу (рогатину), если повадится ошкуй ходить к зимовью, ломиться в дверь, лезет на крышу, сгадывает у продуха охотника, чтобы зацепить лапою и забрать беспечную душу. Тогда спасу от него нет…

Петрухе выпала судьба промышлять до Сретенья с Ильей Ермаковым из Большой Жерди. В помощь вызвался Проня из Нижи. Кормщик благословил баюнка в наставники внуку, да чтоб собрали три разволочные зимовейки и расставили кулемник (охотничье ухожье на пятьдесят верст). Другим же днем на карбасе двинулись к Малым Бурунам, но в губу не пустили торосы, да и скалистым берегом попадать по ухожью – скоро убьешь ноги, а песца не возьмешь. Повернули от «Магдалины» на север, а того ухожья берегом 1800 верст, и в первый же день на десятой версте от становья собрали караульню в полторы сажени, сколотили нары, в углу на укосинах сладили столик из двух горбылей, из камня сложили печуру-кушницу, закатили в сени кадушку с моченой морошкой да ушат со ставкой. Время не тянули, в три топора только успевай ошкуривать стены, вывешивать углы и мшить пазьё. Тут лениться некогда: сама работа подгоняет, дает азарта. Караульня вышла на славу: больше напоминала лисью нору, но другая на промысле и не годна. Не натопишь… В следующие два дня выставили на сорока верстах еще две разволочные изобки.

Море дышало кротко, на полвздоха, вода загустела в тесто, залосела, из дальних глубин океана стали украдчиво, бесшумно подплывать несяки в облаках стужи, у берегов появилось сало, лед стал сбиваться в станицы, последние птицы, кроме куропаток, ушли на Матёру, и, будто привидения, отблескивая белым мрамором, приплыли сказочные дворцы, океанские поднебесные замки, извещая о близкой зиме. В воздухе запахло снегом.

Мужики выставили кулемки, развезли приваду из тухлого тюленьего мяса, выкинутого на заплески прибойной волною, на эту поедь скоро двинутся голодные тундровые лисы, прилетят куропоти, неясыть, сокола-слетки, совы и вся жирующая местная птица, привалит мелкая алчная зверушка, которая прячется в каменьях, и нет ей укорота. И, конечно, пригребется белый хозяин, обнюхивая лыжный, скоро стекленеющий след, втягивая носопыркой «притормкий» человечий запах… Путики долгие, каменистые дороги увалистые, охотники притомились: пора вернуться на становье и по чистой воде завезти в развалочную избушку харч, питье, дрова и промышленное снаряжение. А пока гранитный Грумант, казалось, дымился назревающей стужею. В распадках и расселинах, в провалах пещериц и в ущельях меж базальтовых круч неведомые дьявольи слуги развели сотни костров, где насыльщики подземного мира заваривали постное варево, чтобы потчивать сатаниных причетников. Но если и принюхаться, то единственный горький дымок курился от караульни Ильи Ермакова, а сами охотники, пользуясь доброй погодою, охотились невдали от зимовьюшки и скрадывали оленье стадо. В бесснежье, когда и пустую-то кережку далеко не оттащишь, много оленей не примешь на пищаль, и потому не азартничали поморцы, а скрадывали из-под ветра, ползком, чтобы зря не переводить пули и не пугать зверя. Да и на горбине своей больше одной туши не утянешь к зимовью, и в ночь не оставишь мясо без присмотра – скоро придет голодный ведмедко и не только переймет на себя добычу, но и тут же заломает промышленника. Оленьи туши свежевали на месте охоты, олень, отбежав каких-то сотню метров, скоро успокаивался и продолжал копытить землю, выщипывать крохотные кустышки травы и еры, желтых маков и вереска. Парное мясо рубили на полти, заворачивали в шкуры и тащили в зимовье, складывали в сенях, чтобы остыло, сала настрогали для светильни. Удача подстегивала азарт, невольные дурные мысли бежали прочь, и Петрухе вся эта деловая кутерьма лишь приносила молодеческий розжиг. Петрованко думал: ему бы такую прорву охоты, да на Мезени, он бы порадовал мясцом и маманю с сестреницами и всех близких по околотку. Если под Окладниковой слободкою и спроворишь хора или сырицу, то ближе верховьев Пыи-реки и не ищи… Бычок-то он справный, пожалуй, пуда на четыре свесит, попробуй доставить свежину к дому. Пуп сорвешь… А тут нá тебе, легкота, все под боком, в радость такой промысел.

Мужики нажарили свежины, одну тушу изрезали в ломти, разложили на печуре вялиться, промысловую «кожурину» и пропотевшие «бузурунки» развесили в запечке сушиться. Туда же сунули бахилы и меховые чулки из неблюя. Прокопий