Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

сделал вывод, что в давние времена средняя температура была на семнадцать градусов выше современной. Площадь Груманта, шестьдесят четыре тысячи квадратных миль, равна площади Баварии. Русский путешественник Алексей Алексеевич Коротнев основал русскую зоологическую станцию под Ниццей. Станция содержалась за счет русской науки…

* * *

Откуда крылатый пес взялся в Скифском море? От алтайских гор, где добывали золото, вдруг перелетели кумаи в Скифский океан? Может, решили, что и среди бескрайних льдов таится много богатств? Или когда кумаи перелетели под Полярную звезду, на многочисленных островах росли кипарисы и платаны, благодатные ветры с матеры сбивали удушающую жару, а на ласковых взводенках качались беспечальные ангелы? Но есть свидетельства археологов, что на Соловецких островах в те же самые леты находился рай, та обетованная земля, которую пытались достичь многие поколения русских скитальцев. Нам остается лишь предполагать и строить догадки, как однажды из океанических километровых глубин вдруг вспух гранитный горбышек (Грумант), как вершина гигантского материка, как некое сказочное чудо, явленная райская гора меру, собранная небесными трудниками (ангелами) из алмазов…

В V веке до Рождества Христова алтайские русы-скифы перешли из-за Тянь-Шаня в Предуралье, заселились по Иртышу, Тоболу, Исети и какое-то время спустя снова поднялись с оседлых мест, через железные Джунгарские ворота, Ямал и Обь вышли в Скифский океан, выстроили флот и двинулись в запад, в сторону Печоры, Мезени, Двины, заселяя поморские берега… Это были времена грядущего оледенения, когда, согласно находкам зоолога Коротнева, еще росли на Груманте грецкие орехи, платаны, кипарисы, сосны, было тепло, влажно, обитали в изобилии звери (мамонты, единороги), летали райские птицы, в лугах по колено цвели жирные травы, бродили олени… Тут и заселились, наверное, русские скифы, а вместе с ними прилетели крылатые псы-кумаи, и Грумант стал родным домом: мифический пес кумай сронил рога, занял место тотемного зверя, а пещера (вертеп) превратилась в капище. И есть же свидетельство, что в одном разлоге меж скалами зимовщик наткнулся на рыжебородого закаменевшего покойника.

Как и крылатый гончак кумай, Груманланский Пес был безгласен… Он лаял, но его голоса никто не слышал, кроме охотника, запродавшего душу дьяволу. Груманланский пес чувствовал, о чем думает и чего хочет несчастный покорный слуга, и если мореходец мечтал выпить от тоски вина, то крылатый пес тут же летел на гаммерфест, там скрадывал проходящий шведский или британский корвет с ромом, обрушивал на него свою страшную силу, пускал судно на дно океана, а виски и ром забирал с собою: через мгновение бутылка рома уже стояла в разволочной избе промышленника… Неизвестно, каким числом была призвана в услугу, служили они у дьявола на посылках только на Груманте, иль их призывали себе в помощь мореходцы других арктических земель, где хозяйничала полярная ночь; исполняли они дьяволий обет на матере, в тайболе, болотистых воргах, или в пещерах Бурунов сыскали себе заботу и охотно отдавались ей, обманом залучая христовеньких из православного плена; а может, кочевали по всей Арктиде, где веками промышлял мезенский бывалец. Странно, неразрывно слились мистика преисподней и жизнь былинная под божьим солнцем…

9

Сергей Васильевич Максимов с какой-то легкостью сердечной, не затрудняя себя переживаниями о поморском опыте и не желая ни на йоту подвинуться в познании необыкновенной судьбы помора, чтобы случайно увидев подгулявших мезенских парней у кабака, вдруг обличить их в лености, лишенных и капли человеческой добродетели.

А меня-то удивило вдруг неожиданное открытие: братцы, каким это образом или чудесной божеской силою на берегах ледяного океана в затрапезных диких утаенных местах вдруг проросла отрасль русского племени, ни на кого не похожая ни внешним обличьем, ни нравами, ни поклончивостью богу, ни тем смирением, которое дается лишь людям возвышенным, лишенным всякого себялюбия, ни чертами характера, способного к артельной работе и единой судьбе в самых мелочах, трудных (порою и несносимых) житейских условиях, когда, презрев опасности и постоянную близость смерти, искали пути спасения души своей…

И долго же она не скудела, эта веточка от мезенского древа, выросшего на болотистой ворге, на много лет хватило этих рукодельных бесстрашных людей, что одним могучим порывом, презрев небрежение властей, принялись изо всех своих сил уряживать государство, будто только тем и занимались, что воевали ясачные народишки, полоняли под царя дальние земли, – и все так ладно скроилось, и каждому нашлась удача, хотя особых благ не обещивали государи, когда верстали в казаки, даже и про жалованье частенько позабывали: но это была пора нового взросления русского народа, новый прыжок за окоем, какой мало кому удавался из оседлых племен: а к XVIII веку и Мезень, и Пинежка уже перестали искать себе новых угодий (от добра добра не ищут). И как бы ни долили лихолетья, бесхлебица, тройная и четверная налога, какую взвалил царь Петр на хребтину поморянина, то, пожалуй, так бы и сидел промышленник на ледяном океане, где хваткому человеку всегда найдется дело…

Максимов, как свойственно было духовным и национальным холодным созерцателям середины XIX века, когда чувство великоросса никак не отзывалось на сердце, не грело, а было какой-то вычурной претензией, которой стыдились: это Суворов мог воскликнуть в упоении от победы: «Быть русским – какой восторг!» Максимов, думаю, подобных чувств не испытывал, хотя прошел как паломник большую часть крестьянской России, пристально вглядываясь в физиономию каждого племени, которое попадалось ему по дороге и запечатлевая ее; зато сколько нашлось всяких признательных слов для угро-финнов, лопарей, ненцев, саами, ижемцев, хантов, манси, – для тех малых народов, что уцелели на ветви древа истории лишь благодаря русскому человеку, который в эту последнюю минуту всеобщего обвала народов в аидову теснину привелся рядом и, исполняя родовое правоверие и привычную человечность, кинул в пучину безмолвия непроторженную вервь спасения и вытянул гибнущие в отчаянии отростки народов на Лукоморье… К спасительному дубу. Удивляет странная охладелость ко всему русскому у самих православных, словно бы крестьяне Поморья вовсе чужие люди, и душа оттого не принимает их, что они чужие, и, оказывается, ничего не обнаруживается в них родного: случайно сошлись в чужом месте, пригребли к рукам земли, присвоили, а теперь грубо помыкают старожильцами, как своими рабами, взятыми в полон силою. таково и по сей день бытует мнение «у конторских шляп», живущих при ведомствах.

Пятьдесят дней от Петрова дни до Семена Летопроводца заняла дорога океаном от Мезени до Груманта – самый быстрый ход: хорошо, повитерь подгадала: такое погодье редко на веку случается помору, и никто из артели не догадывался, что до них за последние пять лет у Груманта на завороте море разбило сорок кочей, лодей и шняк, погибло, кроме мезенских пятнадцати